4-го октября Диана Вишнева, всемирно знаменитая балерина Мариинского театра, вновь выступала с труппой Большого в Москве. Вишнева танцевала балет «Жизель». Московский спектакль еще раз доказал, что сегодня Вишневой нет равных в мировом балете.

Несколько лет назад я видела дебют Дианы в партии Жизели и затем неоднократное количество раз выступление балерины в этой роли в разных странах и с разными труппами. И каждый раз передо мной являлась другая Жизель. Прошлым летом я смотрела этот балет в Нью-Йорке на сцене Метрополитен Опера в исполнении труппы Американского балетного театра с Вишневой и Малаховым в главных ролях. Мне казалось, что я никогда не увижу более вдохновенного исполнения роли. Но выступление Вишневой в Москве было так неожиданно, как будто балерина заново пересмотрела роль и поражала меня как узнаваемыми так и совершенно новыми акцентами и новой общей концепцией роли, а также сознательным парофразом некоторых моментов образа Жизели Ольги Спесивцевой.

В нью-йоркском спектакле с Малаховым Вишнева танцевала в первом акте счастливую Жизель. Даже в сцене сумасшествия она вспоминала о прошлом с улыбкой. В московском спектакле Вишнева так же вырвалась из дверей своего домика на сцену, как несущийся в пространство первый луч взорвавшейся «сверхновой». Но это сияние, исходившее от ее Жизели, эта кажущаяся гармония юной девы с окружающим миром, в московском спектакле вдруг прерывалось внезпными сменами настроения, таинственными знаками будущей трагедии. Так в разгар этой еще идиллической и никем не нарушенной любви Жизель вдруг с тревогой смотрела в глаза Альберту (я все время следила за «крупными планами»). В спектаклях у Вишневой во втором акте есть такое, найденное ею движение: в агонии последней сцены, когда, кажется, что смерть Альберта неизбежна, Вишнева поднимается на пальцы (невысокий арабеск) и воздевает вверх руки со скрещенными кистями (знак смерти). Эти повязанные смертью руки, возносимые к небу с отчаяньем и мольбой – личный нюанс балерины, варьируемый от спектакля к спектаклю. В Москве Вишнева ввела этот нюанс в первый акт: Жизель воздевала скрещенные руки к небу во время своей безмятежной вариации совершенно неосознанно, так же как неосознанно воспроизводила знаменитую спесивцевскую профильную позу со склоненной головкой и руками, скрещенными на груди. Во втором акте спесивцевская поза – уже сознательно повторенный Вишневой образ «плачущего духа», созданный ее далекой предшественницей. Эти повторы – визуальная связь между образами обоих актов. Но – главное – это и знак предопределенности судьбы Жизели и предупреждение, которое актриса посылает нам, зрителям.

Балерина сознательно на протяжении почти всего первого акта стремилась создать вокруг Жизели сияющий, радостный мир, чтобы еще сильнее выделить, укрупнить главную тему. Так балерина почти «скороговоркой» провела сцену внезапной сердечной боли во время танца и объяснения с мамой и Альбертом на эту тему: не сердечная болезнь предсказывает скорую смерть Жизели, а солнечное сияние ее души, стремление к гармонии, которым, как сказал поэт, «жребии жизни» всегда враждебны.

Сцена сумасшествия стала у Вишневой постепенным переходом в иной мир. Временами балерина замирала, всматриваясь куда-то в иное, находящееся за пределами зала пространство – как будто видела не картины прошлого, но то страшное царство ночных виллис, в котором она явится Альберту во втором акте. Затем лицо становилось почти застывшей маской, теряя признаки жизни И вдруг как будто опомнившись, начинала метаться по сцене, стараясь удержаться в мире живых, сопротивляясь уводящей ее силе, почти приходя в сознание... (С таким безжизненным лицом, как застывшая маска, Жизель Вишневой появится перед Миртой, чертя «круг на планшете сцены, другой ногой простираясь в летучем арабеске» и это будет казаться «сновидением, чем-то по силе выразительности лежащим за пределами возможного» - из воспоминаний Б.Богданова-Березовского о Спесивцевой).

И в московском спектакле во втором акте Вишнева повторила потрясающую деталь, которую я видела впервые в Нью-Йорке, иное осмысление знакомого всем зрителям движения. Когда опустившийся на колено Альберт закрывает рукой лицо, как будто предаваясь своим грезам, Жизель появляется и останавливается за его спиной. Вишнева вышла, встала в позу арабеска, не отрывая ноги от пола. Пауза. Чуть приподняла ногу. Пауза. И только очень медленно и постепенно нога достигла высоты: как будто бесплотное видение на наших глазах обретало конкретнтый облик.

Жизель Вишневой явилась во втором акте воплощением неземной красоты и земной драмы. «Талант и красота сплетаются в единое целое» как писали о Спесивцевой. Изумительной красоты позы, почти бесплотное скольжение по сцене, скорбные черные очи на бледном лице... Но при всей этой бесплотности Жизель Вишневой продолжала жить земными страданиями. Этот контраст производил большое эмоциональное воздействия на наше сердце и воображение.

Не имея настоящего контакта с партнером (красивый высокий танцовщик Волчков все исполнил и ничего не прочувствовал), Вишнева одна творила спектакль, его атмосферу, его настроения, его красоту, его боль, обозначала границы жизни и небытия. Во втором акте актриса явила этому Альберту свою Жизель для трагического прощания. Она пришла оплакать свою несостоявшуюся любовь, защитить Альберта и попрощаться с ним навсегда. Вряд ли Альберт Волчкова придет вновь на могилу Жизели, да и Жизель Вишневой никогда больше не выйдет к нему на это призрачное свидание, как впрочем и не станет одной из виллис: ее прекрасный «плачущий дух» не ведает и не помнит нанесенной обиды, а только оплакивает иллюзию любовной гармонии.

Восхищение вызывает блистательное выступление Марии Александровой в роли Мирты. Нездешний мрак таился в слегка раскосых глазах, за королевской величавостью угадывались трагические тайны собственной земной жизни: неутоленные женские обиды и жажда мести... Александрова на равных с Вишневой создавала атмосферу второго акта, она стала антиподом ее Жизели.

Многое можно было бы еще написать о том спектакле в Москве, но мне хотелось найти адекватные слова хотя бы тому главному, что происходило на сцене, что открывалось мне, зрителю. Старинный классический балет оказывается бездонным для современных интерпретаций. Как писал Ю.И.Слонимский в своей монографии «Жизель»: «Классика потому и классика, что она современна и бессмертна». Благодаря таким балеринам как Диана Вишнева и осуществляется бессмертие старых классичеких балетов, проявляется их современное очарование и нравственный смысл, продолжают жить великие образы прошлых поколений.