Трудно было удержаться от соблазна увидеть новый балет «Болт» в Большом театре, постоянно слыша по радио и телевидению информацию о грядущей премьере. Грамотно проведенная предварительная пиар-акция (включающая даже первую в истории Большого открытую пресс-конференцию со зрителями в зале Новой сцены) сделала свое дело: этот заранее так активно «раскручиваемый» спектакль, действительно, очень хотелось посмотреть. К тому же Большой театр в анонсах телеканала «Культура» объявил балет «Болт» не просто премьерой, а премьерой аж «мировой» и нарек его «легендарным спектаклем» (хотя одно явно противоречит другому: если премьера «мировая» – то, значит, балет ставится впервые, а если спектакль назван «легендарным», получается, что ранее он уже шел и оброс легендами; здесь же ради рекламы пренебрегли логикой и смыслом). Раз Большой театр настолько высоко поднял планку грядущего события, мы вправе были ожидать талантливого, умного, интересного, какого-то необыкновенного спектакля... Ведь зрители уже нацелено шли на «легендарно-мировую» премьеру. Тем более, «Болт» – первый балет, созданный Алексеем Ратманским в должности худрука специально для труппы Большого («Светлый ручей» он ставил еще как приглашенный балетмейстер, а «Леа» только возобновлял с новыми исполнителями).
Но с первых же эпизодов спектакля ожидание увидеть на сцене нечто необыкновенное куда-то улетучилось: гигантские роботы-сталевары, гигантская «Лампочка Ильича», гигантские усилия артистов, художника, постановочной части, оркестра – все было направлено на то, чтобы хоть что-либо выдавить из скудного художественного замысла и однообразной хореографии. Складывалось впечатление, что не только музыка Шостаковича, но и хореография, режиссура, сценография, костюмы, световая партитура создавались сами по себе, в разное время, и вот вдруг все они неожиданно встретились и попытались нам что-нибудь рассказать. Но, как оказалось, рассказывать-то им, собственно, и нечего...

Когда смотришь «Болт», на память приходит принцип озвучивания в немом кино, только использованный здесь наоборот: там тапёр делает музыкальные акценты и «подзвучивает» действие на экране, а тут хореография Ратманского, с трудом поспевая, иллюстрирует музыку Шостаковича. Вернее даже, не столько иллюстрирует, сколько в точности отражает все акценты, паузы, крещендо, пассажи: если это пиццикатто – то обязательно надо делать какие-то движения на полусогнутых «остреньких» ножках, шаблонно переступая на полупальцах с поднятыми локотками и отставленными мизинчиками; если это аккорды ударных – то их непременно надо «подкрепить» резким поворотом корпуса, головы, взмахами рук, либо – внушительными позами... Хореография повествует о чем-то своём не в союзе с музыкой, а пересказывает нам музыку, порой совершенно забывая о сюжете, режиссуре и других немаловажных составляющих спектакля. От этого – частые и неоправданные повторы в движениях и комбинациях: хореография уже «сказала», а музыка – еще нет. Что делать? Выход: еще раз повторить музыкальную фразу в тех же движениях, а лучше – и в тех же комбинациях (да и зрителю яснее будет).

Режиссура же, призванная всё и вся увязывать в спектакле, все время спотыкается на хореографии. Так, сцена в пивной с бесконечными, повторяющимися вариациями честно работающих артистов, никак не может завершиться и начинает походить на забывчивую даму, пытающуюся вновь и вновь досказать одну и ту же неинтересную историю... К тому же в «Болте» неоднократно встречаются и откровенные цитаты из других, ранее созданных балетов как самим Ратманским (прежде всего из «Светлого ручья»), так и другими хореографами. Например, вариация делопроизводителя Козелкова (Геннадий Янин в первом составе и Александр Петухов – во втором) слишком напоминает вариацию Модеста Алексеевича в «Анюте» Владимира Васильева (поскольку оба вышеназванных танцовщика с успехом исполняют партию Модеста, они вполне могли «приложить свою руку», да и ногу тоже, к созданию образа Козелкова), а Хулиган из балета Константина Боярского «Барышня и хулиган» также хореографически узнаваем в герое Дениса Савина; да и совершенно противоположный Ратманскому по своей эстетике «Золотой век» Григоровича почему-то слишком часто приходит на память...

Выбирая исполнителей на главные роли, балетмейстер поддался искушению первого постановщика спектакля «Болт», знаменитого Федора Лопухова и также (по примеру 1931-го года) назвал главных героев балета именами первых исполнителей. Но «что позволено Юпитеру, то не позволено быку». Случилось непредвиденное: перед самой генеральной репетицией исполнители главных партий поменялись и пришлось вкладывать (публично расписываясь в организационных накладках постановщика) в заранее отпечатанные буклеты листовку о замене имен главных героев, названных теперь не Марией (имя балерины Аллаш) и Димкой (имя танцовщика Белоголовцева), а Настей (имя Яценко) и Дениской (имя Савина). Что же касается главного положительного героя Яна, то Ратманский не совсем попал в амплуа выбранного им исполнителя: не отличающийся ярко выраженным сценическим обаянием и артистизмом, но технически сильный и стильный танцовщик Ян Годовский явно «не дотягивает» до положительного героя, призванного вызывать симпатии зрителей. Зато лиричный, открытый, природно мягкий и пластичный Денис Савин, чье обаяние безотказно действует на зрителей, никак не может справиться с отрицательной окраской роли и превращается в шаблонного горе-хулигана, не развивая свой творческий потенциал. Роль комсорга Насти также драматургически ходульна, предсказуема и хореографически бедна для такой интересной, своеобразной балерины, как Анастасия Яценко. Исполнительнице приходится прикладывать массу усилий, чтобы оживить серый цвет предложенной ей лексики актерскими индивидуальными красками.

И еще о костюмах, автором которых является художник Галина Соловьева. Как тут не вспомнить гениального Сулико Вирсаладзе, у которого костюм являлся частью создаваемого артистом характера на сцене? Его костюмы и декорации помогали зрителю дорисовывать в своем воображении образы героев и понимать задачи хореографа. А уж как эффектно всегда выглядели танцовщики в костюмах «от Вирсаладзе» (не говоря о том, что артистам явно было удобно в этих костюмах)! Ничего подобного мы не наблюдаем в «Болте»: уже порядком поднадоевшая кожанно-облегающая безвкусица красных костюмов «Конницы Буденного» вылилась в финале спектакля в чисто варьетешное решение всей сцены. А в самом начале «Болта» красивые тела замечательных артистов балета Большого Соловьева одевает в нелепые одежды: широкие «семейные» трусы и майки, отдавая дань стилю 30-х годов. Но тогда и хореография должна отвечать тем же принципам решения спектакля, а этого мы почему-то не видим. Так, многократно повторяемые кругообразные port de bras с кистями, сомкнутыми «в замке», совсем не вызывают ассоциации с пластикой того времени и уж тем более не является ключевым движением понимания стиля 30-х годов...

Вот и выходит, что грандиозному замыслу предварительного пиара в «Болте» соответствуют только гигантская «Лампочка Ильича» и гигантские роботы-сварщики. И пророческими по отношению к данной премьере оказались слова талантливого художника спектакля Семёна Пастуха (сказанные после генеральной репетиции в передаче «Новости культуры» по пятому каналу ТВ) о декорациях придуманного им на сцене завода, что вся эта громадина тужилась, пыжилась, крутилась-вертелась, пыхтела из-за того, чтобы зажечь одну-единственную лампочку. А из-за чего тогда тужилась-пыжилась и неимоверно напрягалась другая «громадина» – балетная труппа Большого театра? Из-за самоутверждения хореографа? Из-за желания поэкспериментировать в очередной раз? Или, наконец, открыть свое хореографическое кредо? А может быть, из-за тщеславия руководства Большого, пожелавшего к 100-летию Шостаковича обязательно иметь в репертуаре все три балета великого композитора, которые не идут больше ни в одном другом музыкальном театре?

Но все-таки зачем, зачем ставил сегодня «Болт» Алексей Ратманский? Для кого? О чем? Про что? Ради чего? Почему такой не выстроенный сюжет балета, провальная драматургия, а также все эти ласты, самокаты, противогазы, «водолазы-диверсанты» с миной? На эти вопросы созданный им спектакль не дает ответов. Ясно лишь одно со всей очевидностью: балетмейстеру, названному критиками «надеждой отечественной хореографии», совершенно нечего сказать – ни об этой эпохе, ни о времени, над которым он так легкомысленно иронизирует, не понимая драматизма 20-х–30-х годов и не слыша трагических пророчеств музыки Шостаковича. На поклонах в день премьеры Ратманский, как показалось, выглядел весьма довольным собой и сотворенным им «произведением» (хотя, возможно, он просто делал «хорошую мину при плохой игре»?). Новый худрук оказался слишком уязвим здесь как хореограф, режиссер, и как руководитель балета Большого, предложив театру такую постановку. В режиссерской экспозиции к балету «Болт» (опубликованной в премьерном буклете) Федор Лопухов писал: «Необходимо помнить еще одно правило, которое ляжет в основу всего спектакля. Это то, что спектакль этот – хореографический. Следовательно, типовые особенности персонажей должны быть выполнены средствами хореографии. ...Нужно тщательно и изыскательно все взвесить, прежде чем решиться на ту или иную хореотрактовку, не забывая о том, что вопрос сводится о создании новой хореографической эстетики». Ратманский же, обратившись к этой теме, не ставит себе подобные задачи и даже не дает намека на глобальность вопросов, над которыми мучился Федор Васильевич Лопухов. Имея в своем распоряжении одну из лучших в мире балетных трупп, нынешний худрук даже не использует ее потенциал и создает спектакль, не достойный ни артистов, ни самого театра, названного Большим.

Для того, чтобы быть современным хореографом и руководителем балета Большого театра, не достаточно иметь хорошую исполнительскую школу и «поработать» за границей: необходимо иметь кроме профессионализма новые идеи, созвучные нашему сложному времени, иметь мысли, которые необходимо сообщить зрителю и умение увлечь этими мыслями тех, кто приходит сегодня на балет в Большой театр. Также необходимо сегодня иметь ввиду, что в зрительном зале сидят не вымышленные персонажи – Фикус, Ивашка, Пачули, Манька Фарт, Опара, Козелков и др. (то есть «публика-дура») – а образованный, интеллигентный, уважающий себя зритель, который пришел именно в Большой театр, а не в балаган с бродячей труппой. Сегодня подобная форма общения со зрителем с «фигой в кармане» является оскорбительной и недостойной главного театра России и его аудитории.

К великому сожалению, новый балет «Болт», безусловно, займет достойное место в ряду последних «удачных» премьер Большого театра...