Даже ироничный Дмитрий Бертман проникся возвышенным духом музыкальной трагедии Франсиса Пуленка, впервые в России ставя это произведение в своем театре «Геликон-опера»

Мог ли я подумать, направляясь на премьеру спектакля «Диалоги кармелиток» в театр «Геликон-опера», что получу едва ли не самое сильное впечатление сезона? Ну да – Пуленк, ну да – мастер. Но разве способен потрясти видавшего виды русского зрителя этот француз с ног до головы – автор эстетских балетов, милых инструментальных концертов, изящных сонат, обаятельных романсов, изысканная красота которых, как мне казалось, всегда чуть отдает парижской парфюмерией?..

Все эти качества есть и в «Диалогах». Однако есть и другое: истинный трагизм и величие образов. Видно, должно было так случиться, чтобы благородное сердце композитора наконец нашло сюжет, в котором смогло выразиться в полную силу.

Это доподлинное историческое событие. Шестнадцать монахинь-кармелиток жили в своей обители под Парижем и хотели только одного – служить Богу, вознося ему молитвы. Но якобинская диктатура – детище Великой Французской революции – не желала терпеть никакой иной религии, кроме обожествления себя самой. Монастырь национализировали, а монахинь обвинили в бунте и в июле 1794 года обезглавили на гильотине. Сюжет, вечный как мир, основанный на столкновении веры и идолопоклонства, доброты и нетерпимости, желания созидать и страсти к разрушению – сколько раз он повторялся в истории, от крестной казни Иисуса до советского революционного террора, от Варфоломеевской ночи до мученической смерти молодогвардейцев… Кстати, опера Франсиса Пуленка по новелле немки Гертруды фон Лефорт, переделанной в пьесу французским католическим писателем Жоржем Бернаносом, и писалась вскоре после окончания Второй мировой войны, почти одновременно со знаменитым романом Александра Фадеева – хотя авторы по разные стороны железного занавеса и национальных границ вряд ли думали друг о друге и о том, что защищают по сути одни и те же ценности.

И музыку композитор сумел написать «всемирную». В ней отголоски музыкальных драм Мусоргского и лирических партитур Равеля, духовных сочинений Стравинского и обворожительных мелодий Гершвина. Но главное – она цельна, проникновенна и возвышенно красива.

И ее замечательно доносят музыкальные актеры «Геликона», руководимые режиссером Дмитрием Бертманом и дирижером Владимиром Понькиным. Монахини – это и хор, и одновременно сплетение индивидуальностей: мятущаяся Бланш (в премьерном составе – Наталья Загоринская), по-детски веселая, легко принимающая жизнь и смерть Констанция (Марина Андреева), страдающая и любящая Мать Генриетта – старая настоятельница (Лариса Костюк), ее рьяная помощница Мать Мария Воплощения (Мария Масхулия)… С последней, кстати, связан очень важный мотив сюжета: самая фанатичная, по всем видимым проявлениям, сестра оказывается предательницей, ибо ее амбиции внутри монастыря не могут быть удовлетворены, – и она тайно бежит с разжалованным священником… Не правда ли, яркое доказательство того, что фанатизм и истинная вера несовместимы? И обратный пример: Бланш тоже удается избежать ареста, хотя по другой причине – матушка, жалея ее неокрепшее, как ей кажется, сердце, отсылает девушку домой. Однако, выросши нравственно в испытаниях, героиня в последний момент преодолевает слабость и добровольно присоединяется к сестрам, когда их ведут на эшафот.

Заключительная сцена казни – потрясающее завершение сюжета и партитуры, где все нити и голоса сходятся в скорбно-прекрасном, постепенно затихающем гимне: вот звучит шестнадцать голосов, потом пятнадцать, потом четырнадцать… пять… один…

Надо отдать должное художественному руководителю «Геликона» Дмитрию Бертману: от его знаменитого режиссерского «хулиганства» здесь не осталось и следа. Все сделано просто, без лезущих в глаза «придумок», хотя на самом деле изобретательно. На весь трехчасовой спектакль – фактически одна декорация, в которой светящаяся наклонная галерея-пандус с единственным окном напоминает то гигантский крест, то гигантский меч (художники Татьяна Тулубьева и Игорь Нежный). А чего стоит та же сцена казни, решенная безо всякого натурализма, зато выпукло-символически: монахини по этому светящемуся пандусу медленно восходят в черное закулисье, а революционная солдатня на авансцене в это время катает гигантские кегли, похожие на черепа, и каждое попадание кегли в зияющий створ кегельбана отмечено громовым стуком заслонки, падающей словно нож гильотины.

После пресс-показа Бертман хотел было устроить обсуждение спектакля, вышел уже к публике… но извинился и сказал, что передумал. И большая часть зрителей (а то в основном были, напоминаю, зубастые критики) его поддержала: видно, не я один испытал эстетическое и, главное, нравственное потрясение, после которого никакой профессиональный разбор, тем более копание в мелких погрешностях (их можно найти всегда) неуместны.