Ролан Пети: "я ушел и оставил их в глубоком раздумье"
Ольга Гердт, Газета, 17 мая 2002 года

- Господин Акимов уже полгода ведет с вами переговоры. Вы определились с названием?

- Мне кажется, об этом должно сказать руководство Большого. Я сделал несколько предложений Иксанову и Акимову, и теперь они уже будут выбирать. Они хотят что-то новое, особенное и на русскую тему. Мне это нравится, но на сегодняшний день уменя нет особых идей. Поэтому я предложил пока перенести какой-нибудь готовый балет. Предложил несколько названий: «Кармен», «Собор Парижской богоматери», балет про Анну Павлову… В общем, я ушел, а они остались в глубоком раздумье.

- Предложение поставить лермонтовский «Маскарад» вас не заинтересовало?

- Мы говорили об этом, но «Маскарад» я как раз и не читал. Я немножко боюсь – там все на балу происходит. Не хочу повторять «Пиковую даму».

- Всех удивил ваш выбор – Илзе Лиепа на роль старухи. Как вы угадали?

- Когда я впервые увидел Илзе, она показалась мне очень манерной. Такая кинозвезда. Мне это очень не понравилось, я такое не люблю. И я подумал: раз она вся из себя такая звезда, Германн должен выйти на сцену и сделать так (показывает, как Германн подсекает Старуху). Когда они чуть ли не боксируют на сцене, это ломает ее, всю ее «деланность». Потрясающе получилось!

- То есть была бы другая балерина – и получился бы другой дуэт с другой хореографией?

- Сейчас это уже останется именно так. Характер Илзе уже вошел в «Пиковую даму». Всех, кто будет танцевать после, будут спрашивать: «А вы видели, как Илзе это делала?»

- Балет «Юноша и смерть» вы подарили Николаю Цискаридзе, а кто будет танцевать женскую роль?

- В «Юноше и смерти» для меня всегда самой главной была мужская роль. И первая исполнительница роли девушки не была очень сильной. Это сейчас ее танцуют балерины – с красивыми ногами, красивыми ступнями. Тогда это было не важно. Конечно, я спрошу у Николая – с кем он хочет танцевать. Он ведь на меня тоже влияет, у него очень хороший вкус. Все, что он говорит, логично, умно, образованно. Он понимает и знает все, о чем я говорю. Немного таких танцовщиков в мире. Что-то ведьминское в нем есть.

- После дебюта в декабре на сцене Opera de Paris Николай Цискаридзе очень изменился. Как вы думаете, почему?

- Он понял, что у него может быть успех независимо от Большого театра. Но мне кажется, когда я делал с ним «Пиковую даму», он уже начал меняться. Когда я впервые увидел Колю, он делал так (показывает, как ходит кукла Суок в фильме «Три толстяка»). Я сказал: «Коля, что ты делаешь? Ты не можешь просто пройти, вот так (расслабляет плечи и идет, как кошка)?» Он не мог! Я увидел его на премьере: думаю, ну ладно, ничего. А сейчас – это серьезный прогресс. Он нашел свой характер. Сначала его Германн был слишком утрированный, фатальный, сейчас у него есть внутренняя жизнь.

- Если все-таки вы решите поставить оригинальную вещь в Большом , что будет важнее – найти тему или танцовщика?

- Конечно, тему. А танцовщики сеть. Например, Светлана Лунькина – она потрясающая. Когда я ее вижу, у меня сердце сразу подпрыгивает, сразу хочется с ней работать, работать!

- У вас никогда не было искушения поставить балет о своей жизни?

- Да нет, никогда не хотел. Это пусть другие потом про меня ставят. Потом там же конец нужен какой-то в этом балете? Как его представить-то? Что, как Пушкин, на дуэли? Я же не знаю, как я закончу. Ну, когда я уже двигаться не смогу, тогда можно такой сделать конец: раз – и из окна выпрыгнуть. Когда уже от всех закроешься и выходить не сможешь. Мой друг Луи Арагон – в молодости он много фотографировался, был очень красивый, а потом стал стареть, впал в меланхолию и, когда его фотографировали, делал вот так (берет тарелку и закрывает лицо). В конце жизни все фотографии Арагона были такими.

- Вы нашли бы способ, рассказывая о своей биографии, так же остроумно «закрыться»…

- В следующем году я буду ставить спектакль в Париже. Выйду на сцену, расскажу свою жизнь, о людях, с которыми работал, - о Кокто, Пикассо, Чарли Чаплине, Орсоне Уэллсе. Я буду рассказывать, а танцовщики – танцевать эти истории. А в конце я выйду. Могу я минуты три потанцевать? Буду просто ножки переставлять (показывает, как). Надеюсь, что через год я еще так смогу.

- Так спектакль о вашей жизни будет или вы фантазируете?

- Нет, сделаю, сделаю. В Балете Шайо в Париже. Это просто здорово – рассказать судьбу артиста, который работал с другими артистами. Например, Фред Астер – я десять месяцев с ним работал в кино. Кто еще сегодня может рассказать, как работал с Астером? Все же умерли. Мне было тридцать лет, когда мы встретились, - я уже сделал много балетов, я уже с семнадцати лет ставил. И как это было? Сейчас покажу. Фред говорил: «Дорогой Ролан, если я сделаю вот так, а теперь вот так, а так вот, что ты об этом думаешь?» Я за ним следить не успевал! Говорю: «Да все, что хотите. А еще раз нельзя показать?» Я же хореограф – я всему учился благодаря случаю. А Фред Астер – потрясающий случай, он мне очень много дал. Через восемь дней я сказал ему: «По-моему, мы оба ошиблись. Я вам совершенно не нужен. Вы все можете и без меня. Вы и так уже много сделали». И он ответил: «Господин Пети, оставайтесь, вы мне нужны, я вам доверяю». Он растопил мое сердце.

- Мне кажется, когда вы будете рассказывать свою жизнь, вы не ограничитесь конферансом. Вы же обязательно будете все показывать.

- Нет, как Фред Астер, я, конечно, не смогу. Да и никто не сможет. Если бы меня попросили назвать самых великих танцовщиков, которых я видел в жизни, я назвал бы Астера и Барышникова. Не могу объяснить, почему – дело не в технике, а просто они оба какое-то чудо.

- Вы поддерживаете отношения с Барышниковым?

- Нет. Когда я увидел то, что он сейчас делает, мне не понравилось. Это даже не модерн, не danse contemporain, это… какие-то мелочи. Он, который танцевал как бог! Да забудем даже технику – он был Актер, такой талант, и делает теперь какие-то маленькие штучки. Мне грустно. Я был на его спектакле, он открыл дверь в мою ложу, всех выгнал оттуда и спросил по-английски: «тебе это не нравится?» Я говорю: «Точно».

- Вы поэтому не общаетесь?

- Нет, дело не в этом. Я восхищаюсь им как артистом, но человеческого контакта у нас никогда не было. С Нуреевым совсем другие были отношения – живые, мы играли, баловались…. Какие истории с нами происходили! В Ковент-Гардене я ставил «Потерянный рай» для Марго Фонтейн и Рудольфа Нуреева. А перед этим попал в серьезную катастрофу и не хотел водить машину. Так вот, Рудольф – у него была маленькая машинка, денег у него тогда было мало, - каждое утро на этой машинке заезжал за мной и привозил меня на репетицию. Потом увозил домой. Потом заезжал, привозил на ужин и – снова домой. Полтора месяца он так себя вел. Никто из танцовщиков, которых я знал, так ко мне не относился. Перед его смертью мы часто созванивались – очень дружили. Зизи Жанмер (моя жена), он и я. За пятнадцать дней до его смерти мы встретились. Он специально вышел из госпиталя, чтобы с нами поужинать, а потом вернулся. Это было как семейный ужин. Он как будто прощался с нами. Когда на ВВС снимался фильм про Зизи и Нуреева (фильм «Зизи, я тебя люблю»), я не мог даже говорить о нем. У меня ком в горле стоял. Вы не видели фильм? Надо копий наделать, распространить.

- Вы суеверны? Допустим, вам очень повезло, и вы сделали хороший спектакль. Вы говорите себе: все, стоп, второй раз мне в этом же месте с этими же людьми так уже не повезет?

- Нет, никогда так не говорю. Я иду своим путем. И люди, которые мне встречаются, - это очень важно. Если я работаю с теми, кого люблю. Знаете, в какой-то момент, лет в тридцать, я вдруг испугался делать новый балет. Я начал бояться каждые два года. А однажды проснулся и спросил себя: «Какие твои функции в жизни? Балеты делать. Ну и делай. Хватит бояться». В Токио недавно директор балетной труппы спросил меня, какой я хочу поставить спектакль. А у меня был журнал под мышкой. Я его раскрыл на развороте – там статья к столетию Дюка Элингтона. Вот, говорю, о нем и буду делать.

- А не хотите этот спектакль поставить в Большом? Или не можете?

- Как это не могу? Я все могу. Я, правда, только что японцам его сделал. Нехорошо будет сразу его отобрать. Но мне нравится эта идея. Илзе, наверное, там могла бы танцевать…