Идя на всякую премьеру, испытываешь смесь надежды с опаской. В случае с «Геликон-оперой» это особенно справедливо. Очень уж памятны «хулиганские выходки» главы театра режиссера Дмитрия Бертмана вроде пионерских галстуков в «Мазепе» Чайковского – дань постановщика одновременно и собственному мальчишеству, и сценической моде (если не сказать хуже – конъюнктуре). Но, видно, и самому Дмитрию Александровичу, перешагнувшему 35-летний рубеж, в конце концов наскучило зубоскальство – в режиссере все сильнее стали проявляться и настоящая человеческая глубина, и высокий моральный камертон… Об этом, например, свидетельствовала появившаяся год назад в его театре постановка «Диалогов кармелиток» Пуленка.

И вот теперь эта линия продолжена «Упавшим с неба» – спектаклем на основе оперы Прокофьева «Повесть о настоящем человеке». Думаю, тут у большинства читателей возникнет кривоватая улыбка: мало какое музыкальное произведение советской эпохи обросло таким количеством фольклорных шуточек, оставаясь притом совершенно не известным широкой публике. «А-а, это та самая опера, где хор поет «отрежем Мересьеву ногу»!» – вот обычная реакция людей на само упоминание «Повести…». И уж, казалось бы, кому как не Бертману с его ироничностью поиздеваться над произведением, герой которого занимает одно из почетных мест после Чапаева и Штирлица по количеству придуманных о нем анекдотов.

Но Бертман, не переставая удивлять публику, делает это нынче совсем по-другому. И первой его целью, как он сам утверждал на встрече с прессой, было реабилитировать оболганную оперу, в которой, конечно же, нет дурацкого, хоть и вошедшего в легенду хора. Прокофьеву, с его великолепным литературным даром и чутьем к слову, даже в тяжелейших условиях сталинской цензуры не мог настолько изменить вкус. Разумеется, без обязательного пафоса ни в повести Бориса Полевого, ни в написанной по ней опере Прокофьева не обошлось – взять хотя бы многократно повторяемые, прямо-таки вдалбливаемые реплики комиссара Воробьева, а затем и самого Мересьева: «Ведь ты – советский человек!» – «Ведь я – советский человек…» Но, с другой стороны, что плохого в этом призыве героя к самому себе, в напоминании – пусть на специфическом языке той эпохи, – о принадлежности к великому народу? Скольких людей подобные слова поднимали на реальный подвиг…

Бертману удалось очистить от почти шестидесятилетней шелухи изначальный смысл оперы: это показ личной драмы и силы человеческого духа в крайних обстоятельствах. Другое дело – ему пришлось пойти на значительные сокращения партитуры, которая, по мнению ряда специалистов, далеко не ровна по художественному качеству. Ведь композитор писал ее в разгар кампании по «борьбе с формализмом», развернутой официальными структурами, а последние четыре картины доделывал уже после постановления ЦК ВКП(б) 1948 года, зная о том, что «наверху» его считают одним из главных врагов «реалистического музыкального искусства». Из трехактной оперы Бертман сделал одноактное представление протяженностью в час сорок минут. Не знаю, может быть, и допустимы другие решения – но во всяком случае в таком варианте удалось добиться стабильно ровного, высокого качества музыкального материала. А некоторые эпизоды, в том числе очаровательный хор «Зеленый дубок» или трагически-напряженная сцена бреда Мересьева просто-таки предстали шедеврами позднего прокофьевского творчества. Правда, все это дано в произвольной, часто не соответствующей оригиналу последовательности. Да еще и вставлены куски из другого, максимально популярного произведения Прокофьева – кантаты «Александр Невский». Но цельности результата это, по-моему, не повредило – наоборот, как бы создало в спектакле еще один план: эпическое отстранение, как бывает, например, в кино, когда камеру от людских лиц поднимают к горизонту, к небу…

Этот смысловой контраст «земля – небо» можно считать ключевым в постановке «Геликона». Ему соответствуют две эпохи, в которых параллельно развивается действие: собственно военная пора, этот драматичный, но и славный пик, «небо» жизни Мересьева – и наши дни, когда старый, почти всем забытый воин-инвалид оказывается на больничной койке, теперь уже «упав с неба» окончательно и безнадежно. Ход не то чтоб очень уж новаторский, но, признаю, эффектный, хотя порой на грани фола. Или даже за гранью. Взять, например, эпизод, когда в полусознании Мересьев вспоминает свой первый после ампутации ступней полет. У Прокофьева это реальный полет и настоящий апофеоз героя, здесь – горький шарж: старику чудится, что он в кабине самолета, а на самом деле под ним по-прежнему кровать, и крутится отнюдь не пропеллер, а вентилятор, повешенный на ее спинку…

Точно так же не лишенной остроумия, хотя и не бесспорной показалась символика оформления сцены. Обломок мересьевского самолета здесь вовсе не застрял меж деревьев дремучего леса, а пропорол собой пятиэтажный жилой дом! Картинка со всей очевидностью взята с фотографий иркутской трагедии, случившейся насколько лет назад, – помните, тогда на город упал огромный «Антей». И сценограф Игорь Нежный на той же встрече с прессой подтвердил сознательность параллели. Что ж, еще одно напоминание о сегодняшнем неблагополучии страны, в которой то и дело происходят катастрофы… Но с другой стороны, при чем здесь Мересьев? Он-то ни на чью голову не падал и ничьих домов не рушил. Правда, рискованное постановочное решение опять-таки можно объяснить бредом бывшего летчика: возможно, он посмотрел сегодняшние телевизионные новости, и страшная экранная картинка спровоцировала виток видений, перепуталась с образами далекого прошлого…

Но подобные недостаточно внятные моменты – все же лишь нюансы. Главное же – Бертману и его единомышленникам удалось то, что редко удается: оправданно переосмыслить старое произведение, не убив в нем первоначальный смысл, но обогатив сегодняшним видением. Получился спектакль об «упавшем с неба» старике-ветеране, никому не интересном кроме корреспондента газеты (причем немецкого – тоже пример оправданной режиссерской переделки, у Прокофьева это был, конечно, советский репортер). Обо всем поколении, строившем и защищавшем великую страну, а ныне униженном не только собственной немощью, но и пренебрежением более молодых сограждан – грошовыми пенсиями, отнятыми льготами, скверной медициной… Более того, спектакль этот – и об «упавшем с неба» Прокофьеве – композиторе с мировой славой, подвергавшемся травле пигмеев и вынужденном ломать себя, бесконечно перекраивать собственные партитуры – с тем чтобы даже в таком «сломанном» виде они не доходили до сцены, ведь Сергей Сергеевич так и не удостоился прижизненной постановки «Повести о настоящем человеке».

Из исполнителей наибольший успех пока выпал, пожалуй, на долю Сергея Яковлева в роли старого Мересьева, хотя свою лепту в общее дело внесли и Петр Морозов (молодой Мересьев), и весьма голосистый Сергей Топтыгин (комиссар Воробьев), и старавшийся в меру сил, хотя, как обычно, слабоватый (в обоих смыслах слова) оркестр «Геликона» во главе с дирижером Владимиром Понькиным…

Говорят, постановка понравилась сыну Алексея Маресьева – того самого «настоящего человека», который стал прототипом книжного и оперного Мересьева. А вот сам Алексей Петрович до нее не дожил – умер в полузабвении в 2001 году. Примерно так, как горестно угасает под аккомпанемент собственных воспоминаний герой нового спектакля «Геликон-оперы».