Главным эффектом нынешнего фестиваля Grand Pas стали акции спонсоров (буквально сногсшибательные) перед началом спектаклей и в антрактах. Двухметровые красавицы в красных платьях с умопомрачительными разрезами так убедительно потчуют ошарашенную публику бесплатной водкой, что после этого любое сценическое зрелище вызывает горячий восторг.

Первой овации удостоился один из директоров фестиваля. Посреди своей торжественной речи он обнаружил, что забыл бумагу с приветствием мэра Лужкова, и простодушно посоветовал прочитать его в Интернете. Не уступили директору и упомянутые "водочные" красавицы. По воле спонсоров они гуськом вышли на сцену после изысканно-кружевного балета голландского классика Ханса ван Манена и - под смех и ропот зрителей - по цепочке передали изумленному хореографу "лучший кусочек России" - пресловутую бутылку.

Впрочем, кроме подобных курьезов фестиваль представил и в самом деле ведущие европейские труппы современного танца: английскую Randоm Dance Company и Национальный балет Королевства Нидерланды. Оказалось, они решают сходные эстетические проблемы. Современный танец в ХХ веке питался авангардными пластическими течениями, оппозиционными предшествующим традициям. Но борьба эта давно позади. Накопив собственную технику и лексику, современный танец наигрался в самостоятельность, научился спокойно смешивать элементы академических па со своими находками и даже оброс всевозможными клише. Теперь же, не особенно это афишируя, он весьма интересуется теми "ноу-хау" романтического танца, благодаря которым балет полтора столетия назад стал символом своей эпохи.

Прежде всего хореографы интересуются умением создать эффект "дематериализации" тела, которому в ХХ веке противопоставляли нечто противоположное: эстетизацию физического усилия. Ну а кроме того, умением затронуть публику эмоционально. Ради этого Уэйн Макгрегор, хореограф труппы Randоm, попробовал развернуть в "Немезиде" целый сюжет о наказании человечества, превращенного в насекомых за грехи. Заодно он попытался воспользоваться способами "дематериализации", найденными французами (Карин Саппорта успешно сопоставляла танец с киноизображением, заставляя гадать, где реальные танцовщики, а где - их проекция, а Филипп Декуфле вписывал актеров в карнавальные шоу, так что тела казались гуттаперчевыми аксессуарами). Увы, погнавшись за тремя зайцами, Макгрегор не поймал ни одного. Тренированные атлеты в футболках, вооружившиеся к концу постановки металлическими "протезами", лишь демонстрировали грамотно скомпонованные комбинации на фоне слайдов и красивых сполохов лазерной подсветки.

Успешнее оказались опыты Дэвида Доусона и Теда Брандсена в голландской труппе. Доусон изобрел необычное сумеречное освещение, и в нем тени танцовщиков на полу стали выглядеть "плотнее" самих фигур (в середине 1980-х наш художник Симон Вирсаладзе добился того же на сцене Большого в картине сна в "Раймонде"). В результате красивые дуэтные комбинации и поддержки Доусона показались игрой теней в тумане, а медитативные созвучия в восточном духе ввели публику в желанное оцепенение. Брандсен в «Пульчинелле» Стравинского попытался осуществить что-то вроде деконструкции, подчеркнув, что музыка представляет собой остроумную игру разностильных цитат - и квазицитат. Вместо положенных по сюжету ярких костюмов итальянской комедии масок постановщик нарядил персонажей в белоснежное исподнее - корсеты и каркасы для кринолинов. Но создать в хореографии такую же стилистическую игру, как у Стравинского, не удалось. Получились просто забавные танцы, где подобные куклам персонажи шутливо пикируются, невзначай убивают и оплакивают героя, а он мистическим образом оживает, пугая всех черной маской.

Честнее всех поступил патриарх голландской хореографии Ханс ван Манен. Еще в 1973-м он обратился к романтизму напрямую: поставил на фортепианную музыку Бетховена композицию, где три пары персонажей пребывают в характерном для романтизма "пограничном" состоянии. От земных эмоций они уже отрешены, а к энергии высших сфер только силятся приобщиться. Танцевальный язык - неоклассика ХХ века. А принципы его использования романтические: развитие пластических тем, перетекание друг в друга линий, стремление к эмоциональному диалогу между трепетными дамами и благородными кавалерами. Старо, как мир, и свежо, как настоящая классика. Ну так Ханс ван Манен классик и есть.