Сегодня и завтра в программе Grand pas -- шоу-балет Complexions, в выходные публику будут радовать переодевающиеся в женские платья и встающие на пуанты забавники из "Трокадеро де Монте-Карло". Но главное событие фестиваля уже произошло: на пару дней в Москву приезжал нидерландский Королевский балет.

И в отраженном свете показал нам тот кусок балетной истории второй половины ХХ века, которого в нашей стране не было.

Семидесятидвухлетний ныне Ханс ван Манен в давней своей работе "Адажио для клавесина" (Бетховен, соната №29) последовал за Баланчиным. За Баланчиным лирическим, тянущимся, замирающим -- как вторая часть Симфонии до-мажор. Три пары ведут нежные дуэты -- и балерина раздвигает воздух руками точь-в-точь как в симфонии. Но год все-таки 1977-й, Баланчин -- бог и классик, но уже чуть отстраненный от живой жизни бог, уже кажется невозможным выстраивать столь дистиллированные танцы: в Европе бросает громкие реплики contemporary dance, требующий говорить о грубости жизни, ее жестокости, телесности. И дуэт продолжается на полу, и балерина оказывается лежащей на партнере, и когда она отстраняется от него -- танцовщик настойчиво движется к ней сидя, распахнув ноги и двигая по сцене зад. А когда балерина захочет запротестовать -- она просто возьмет и топнет ногами несколько раз, совсем невозвышенно ставя стопу на пятку. Желания перестали быть смутными, сильфиды сняли пышные юбки и оказались в простых платьицах -- и спектакль ван Манена, наверняка выбранный не случайно из огромного репертуара Королевского балета, эту трансформацию внятно обозначает.

Ван Манен -- один из мэтров голландского балета, но должностей никаких он уже не занимает. Руководит театром Тед Брандсен -- и на гастроли привезли его "Пульчинеллу". Балет Стравинского, впервые поставленный в 1920 году для дягилевской антрепризы Леонидом Мясиным, подразумевает апелляцию к итальянской комедии масок. Брандсен не отказывается от сюжета, но вовсе не собирается раздавать артистам разноцветные костюмы и маски-амплуа. Его балет -- белоснежен; в белом и танцовщики, и балерины (на них -- забавные короткие кринолинчики). Прославившийся успехами по женской части персонаж, ненароком соперниками убитый и волшебным образом воскресший, отличается от других молодых людей (их пятеро) лишь количеством танцев, но не костюмом и не стилем движения. Они все порой обозначают кукольные жесты (ладонь открылась и вдруг повисла в воздухе как на невидимой нитке), порой -- фрагменты каких-то галантных поклонов; и все время чуть утрируют эту галантность, чуть насмешничают над ней. Понятно, что ветер дует со стороны Гааги, где обосновался худрук Нидерландского театра танца Иржи Килиан, -- именно эти галантные, "моцартовские" насмешки стали визитной карточкой Килиана. Его сочинения, появление этого балетмейстера в ХХ веке -- одно из самых больших событий века; но и эту часть истории Россия тоже пропустила.

А еще Королевский балет привез "Серую зону" -- сочинение Девида Доусона, только начинающего сочинять танцы. Начинающего, надо сказать, чрезвычайно хорошо. Да, в ломающихся, "разбирающихся по частям" движениях чувствуется влияние Форсайта (у каждого поколения свои боги и кумиры), но Доусон умеет выстроить на сцене мир просто гипнотически притягательный. Свет -- как в разгар лета часа в четыре утра, еще серо. Гудит, неспешно меняя интонацию, какой-то электронный инструмент (музыка Нильса Ланца). Два танцовщика и три балерины в огромном пустом (но жестко ограниченном -- вместо правых кулис возведена внушительная стена) пространстве при слабом свете выкручивают конечности и почти растворяются в сонном, промежуточном между явью и сном мареве. Впрочем, Форсайта в нашей истории (вплоть до недавней премьеры в Мариинке) тоже не было...

Зато у нас был -- и есть -- неистребимый купеческий дух. После одноактовки ван Манена на сцену вылез водочный спонсор и пообещал подарить мэтру "самый драгоценный кусочек России". Из кулисы выдвинулось аж шесть кусочков -- длинноногих див в алых платьях, и зал предположил, что мэтру дарят гарем. Подарили на самом деле бутылку.