Международный фестиваль Grand pas вступил в американскую стадию — на Новой сцене Большого театра выступил шоу-балет Complexions. Битых три часа труппа танцевала с такой вихревой энергией, что у ТАТЬЯНЫ КУЗНЕЦОВОЙ голова пошла кругом.

Балет Complexions уже выступал в московском Театре эстрады два с половиной года назад, пронзив немногочисленных зрителей (среди балетной публики эта площадка непопулярна) шквальным темпераментом артистов и всеядным репертуаром. На сей раз труппа танцевала в куда более престижном месте (что, увы, не отразилось на количестве зрителей); а программу показывала свежую, но несколько однородную — преобладал contemporary с пуантно-джазовыми вкраплениями.

Открывал вечер фрагмент из балета «Гимн», которым хореограф и руководитель труппы Дуайт Роден откликнулся на события 11 сентября. Эпизод минут на сорокназвался «Красный» (все артисты были в красном — в честь одного из цветов американского флага), имел подзаголовок «Сила» и странным образом напомнил мне балет «Посвящение» про Великую Отечественную, который довелось танцевать в выпускном классе хореографического училища. Нет, конечно, сами танцы различались как небо и земля — тот ураган членовредительных поддержек, связкоразрывающих батманов, сумасшедших вихляний и вполне эротичных поз, который обрушили на публику американцы, советским подросткам и не мерещился. Но вот композиция и идеологическое содержание явно имели общее происхождение. Оба балета группировались вокруг центральных фигур (дородная и патетичная дама в красном мини чрезвычайно смахивала на нашу Родину-мать в темном рубище, а советского Солдата убедительно заменял статный красавец негр в стилизованных джинсах). В обоих балетах первоначальное смятение (асинхронный и асимметричный общий танец) сменялось большим человеческим страданием (рваные эпизоды дуэтов и соло). Потом рождалась воля к победе, оформленная в виде прыжков-jete по диагонали сцены, а в финале стройные шеренги бескомпромиссных борцов напористым танцем заверяли зрителей, что отечество в безопасности.

В втором отделении Дуайт-идеолог уступил место Дуайту-хореографу. Но радость публики оказалась преждевременной: в своих последних постановках автор заметно повторяется. Его несентиментальные дуэты сделаны будто под копирку: напряжение, динамичные, с моментальными и рискованными выбросами поддержек, с мучительным раздиранием конечностей и змеиными извивами тел. Женщины-феминистки употребляют партнеров как подпорку для верхней акробатики, в виде противовеса — для партерных обводок, в качестве матраса — для комбинаций на полу. Мужчины тщетно пытаются заглянуть им в глаза — обуревающие дам чувства редко адресованы спутникам. Самой стильной и оригинальной выглядела композиция на шестерых с характерным названием «Петля и жест» — возможно, из-за того, что шла первой в программе.

Третья часть вечера, «Сюита Притти-Гритти» на музыку знаменитых американских шлягеров (от Нины Симоне до Дюка Эллингтона), была призвана завести даже мертвецов. Водопад виртуозного танца с аппетитной начинкой из негритянского джаза обрушился с первого же массового номера. Квартеты, дуэты, соло проносились со скоростью и лихостью погонь американского гангстерского фильма, притормозив лишь раз — на трио «На тебе — мои чары», отчего оно показалось лучшим номером балета. Хореограф будто боялся упреков в недостатке фантазии — чураясь тишины остановок, он нашпиговывал время движениями и эмоциями, как колбасу чесноком. Великолепно тренированные артисты выкладывались с такой самоотдачей, будто танцевали в последний раз. Все это изобилие достигло результата, противоположного задуманному: меня, скажем, оно буквально выпотрошило — примерно так чувствует себя мать резвого пятилетнего ребенка после долгой прогулки в парке аттракционов.

Настоящим аттракционом в трехчасовой балетной скачке оказалось маленькое соло премьера и соруководителя труппы Десмонда Ричардсона — чернокожего танцовщика, успевшего перетанцевать все (от клипов с Мадонной до Отелло в Американском балетном театре) и всюду (от Франкфуртского балета Уильяма Форсайта до Королевского балета Швеции). Его «Соло» на музыку Принца поставлено в стиле великого негритянского хореографа Алвина Эйли — эмоциональный выплеск, похожий на вольную импровизацию. В своем пронзительном монологе Десмонд Ричардсон продемонстрировал и уникальные данные классического премьера, и темперамент истинного Отелло, и прирожденную музыкальность, когда на звук откликается каждый мускул умного, потрясающе красивого тела. По сравнению с навороченностью остальной программы это соло казалось бесхитростным и почти старомодным. Но именно оно останется в памяти от гастролей самой боевой труппы Америки.