Признаюсь в тихой филистерской
радости: когда под звуки увертюры «Летучего голландца»
занавес Большого театра открылся, ваш покорный слуга
удовлетворенно подумал – ну вот, хваленый режиссер-авангардист
Петер Конвичный выдал вполне традиционный академичный
спектакль. Да еще, молодец, оказался по-немецки
экономен, удовольствовавшись несложными декорациями
своего соотечественника – сценографа Йоханнеса Лайакера:
бурное море просто нарисовано на заднике, а от спасающихся
в бухте кораблей видны только трапы.
Правда, первую радость немножко
омрачило плосковатое звучание оркестра под управлением
Александра Ведерникова, а особенно – назойливо «петушащая»
натуральная валторна. Похоже, нынешние музыканты
прочно разучились играть на этом старинном инструменте
вагнеровского времени, который пришлось задействовать,
поскольку дирижеру-постановщику захотелось во что
бы то ни стало удивить публику именно ранней, первой
редакцией оперы. Той самой, что написана 28-летним
композитором в 1841 году за семь недель – как говорится,
на одном дыхании и оттого отличается, по мнению
Ведерникова, особой цельностью, по сравнению с более
изощренной в смысле композиторской техники версией
1860-х, которая в основном и ставится на мировых
сценах.
А вот певцы с самого начала
продемонстрировали отличную работу. Имею в виду
не столько даже баса Роберта Хейла, приглашенного
из Америки на роль Голландца (он неплохо провел
роль, но порой здорово фальшивил в низком регистре),
сколько наших родных – баса Александра Науменко
(Даланд) и тенора Максима Пастера (Рулевой), убедительно
вжившихся в непростой образный и интонационный мир
Вагнера.
Но вот вполне традиционное
по постановочным средствам первое действие закончилось,
оркестр не переводя дух заиграл вступление ко второму
(Вагнер задумал оперу исполняющейся без антрактов)
– и тут-то герр Конвичный показал свой характер!
Филистер-академист во мне сразу прикусил язычок:
вместо комнаты в старинном доме сцена ослепила кафельной
белизной современного физкультурного зала, где девушки-морячки
крутят не веретена (как у Вагнера), а педали тренажеров,
готовясь осчастливить суженых не какими-то старомодными
тряпками, а собственными точеными фигурами. Вовсе
непрост оказался режиссер! И Сента у него – не беззащитная
крошка, которая только тем и может доказать свою
любовь к не верящему ей странному пришельцу, что
кончает жизнь самоубийством у него и у всех на глазах.
Экзальтированная девушка поступает куда круче. Дабы
навсегда привязать к себе Голландца, дабы избавиться
от не нужного ей бывшего жениха Эрика (Роман Муравицкий),
да и от кучи обывателей, осуждающих ее «внезаконную»
страсть к какому-то перекати-полю, она… взрывает
всю компанию вместе с собой и Голландцем, эффектно
швыряя свечу в «удачно» подвернувшуюся (чего только
обнаружишь случайно в морском порту!) бочку с порохом.
Вот это по-современному! Не
зря в беседе с журналистом «Труда» накануне премьеры
режиссер обещал совсем нетрадиционный финал, мотивируя
тем, что «простым» самоубийством героини нынче мало
кого проймешь – любая московская или берлинская
газета пестрит заметками о подобных «инцидентах»,
происходящих в нынешней жесткой жизни чуть ли не
каждый день. Фактически господин Конвичный своим
сногсшибательным финалом, виртуозно поставленным
в лучших традициях Вальтера Фельзенштейна и Бориса
Покровского, развенчивает и окружение Сенты, толкающее
ее на крайность, и саму героиню, на эту крайность
идущую. По-видимому, таков отклик режиссера на сегодняшнюю
действительность, где человеческая жизнь стала мелкой
разменной монетой в бесчисленных конфликтах, от
семейных разборок до массовых терактов.
На ключевую роль Сенты постановщики
выбрали очень достойную исполнительницу – немецкую
певицу-сопрано Анну-Катарину Бенке. Актриса не только
одарена богатым, поистине серебряным голосом, но
в ней скрыта колоссальная эмоциональная энергия,
то согревающая притягательным теплом, то сжигающая
гибельным пламенем. Загоревшийся от этого огня,
а главное, увлеченный потрясающей музыкой Вагнера,
даже холодноватый Александр Ведерников постепенно
«раскочегарился», так что под конец ускоряющееся
течение оперы напоминало все увлекающую на своем
пути лавину.
Лишь последние такты озадачили.
Видимо, режиссер решил дать публике крепко понять,
что среди персонажей после взрыва никого не осталось
в живых – и у него даже оркестр замолкает. Свет
гаснет, и в наступившей кромешной темноте немыслимое
по красоте симфоническое заключение доигрывает…
фонограмма. Но уж тогда надо было врубить ее так,
чтобы она не шелестела нежным отзвуком, а вламывалась
в уши шквальным фортиссимо! Как выразился (по другому,
но сходному поводу – относительно слишком мягкого,
по его мнению, завершения «Болеро» Равеля) знаменитый
американский писатель Генри Миллер: если начинаешь
с барабанов, кончать надо тротилом…
Однако и так последняя премьера
в Большом произвела впечатление разорвавшейся бомбы.
Давно славный столичный коллектив не выступал со
столь программным, столь смелым, столь современным
спектаклем. Да и великого Вагнера на этой сцене
не было лет двадцать, что, конечно, не поднимало
авторитет театра с мировым именем. Кстати, это –
первая в истории совместная постановка Большого
с одним из ведущих немецких оперных театров – Баварской
штаатсопер. Вдвойне приятно, что именно москвичи
увидели «Голландца» первыми (в Мюнхен он «приплывет»
через два года). А вскоре на все главные партии
успеют войти русские исполнители…
