5 февраля в балете «Леа» партию Ханана станцевал Алексей Ратманский. Балетмейстер совсем не собирался танцевать в своем последнем балете, если бы назначенный на эту партию Дмитрий Гуданов, в день спектакля, а точнее утром, подтвердил свое участие. О причинах отказа танцевать в Большом точно не известно, однако, ничто не помешало танцовщику в паре со Светланой Лунькиной выступить 4 февраля на бенефисе Дианы Вишневой в Петербурге.

Посмотреть на танцующего худрука пришли Мария Аллаш, Нелли Кобахидзе, Анастасия Яценко и два Ханана (по иронии судьбы оказавшиеся на больничных): Александр Волчков и травмированный в декабре Сергей Филин (добирался до Новой сцены с помощью палки).

Истории известны примеры, когда балетмейстеры танцевали в своих же опусах, но, как правило, в премьерных спектаклях, Август Бурнонвиль - Джеймса в «Сильфиде», а Мариус Петипа – Таора в «Дочери фараона». Или, когда выдающиеся танцовщики, ставили на себя и выступали регулярно, подолгу оставаясь непревзойденными исполнителями: Вахтанг Чабукиани – Отелло и Фрондосо в «Лауренсии», Владимир Васильев – Макбет и Петр Леонтьевич в «Анюте». Поэтому участие балетмейстера в рядовом спектакле, даже спровоцированное экстренными обстоятельствами, событийно.

Уже первое появление Ратманского в темноте сцены представило сосредоточенно-печального героя. Этот Ханан бережно и крепко сжимал Лею-Грачеву в объятиях, словно предвидя трагедию любви. Он единственный из исполнителей сумел показать при всех недостатках формы как природных, так и возрастных, угловатость и наивность еврейского юноши. Отнюдь не разнообразный хореографический текст исполнялся Ратманским вдумчиво и качественно. Закончив два года назад исполнительскую карьеру, он продемонстрировал внятную работу ног с мягкими полупальцами и аккуратными стопами. Безусловно, это результат освоенного в Дании и Канаде репертуара Бурнонвиля и Баланчина. Поддержки партерные и воздушные выполнялись Ратманским мягко и внимательно. Колоритно и вкусно в его исполнении смотрелись еврейские движения, задаваемые руками и корпусом. Кульминацией образа явилась сцена каббалы. Ханан сознательно вызывал духов, обольщался и страшился их появлений. В этой сцене Ратманский показал широкую актерскую амплитуду. Тихую религиозную радость чтения Торы, сменяли испуг, паника и, наконец, экстаз, в котором обезумевший Ханан выписывает магическое заклинание. Кстати, Ратманский повторяет ошибку своих предшественников, читая и записывая слева направо, вопреки принятой в иудаике традиции справа налево. Словно выплеснув все эмоциональное содержимое, Ханан - дух, остается «вещью-в-себе». Он словно охраняет Лею от недобрых и жестоких людей, от ненавистного жениха. Спокойно вселяясь в Лею, он не сообщает ей своих трагических метаний. Печалью и скорбью окрасил исполнитель пластику ирреального Ханана. К живой Лее он прикасался как к великой драгоценности. Наконец, обретя свою любимую, Ханан-Ратманский тихо и ласково уводил ее к сияющей бездне.

Единственное выступление худрука балета Большого стало спасительным для балетной программы. Но, неужели, в огромной труппе нет возможности подготовить достойных дублеров заболевшим или взбрыкнувшим премьерам? Ведь среди кордебалета есть способные, а главное, любящие балет танцовщики.