2004 год был для Михаила Барышникова юбилейным: тридцать лет назад он поменял свою судьбу, оставшись работать и творить на Западе. В 2004 году Барышников совершил ряд значительных поступков: он распустил свою труппу Oak Dance Project и начал активно заниматься проектом создания Центра Искусств в Нью-Йорке. В этом же году в Нью-Йорке была организована выставка его фоторабот. Можно сказать, что через тридцать лет по приезде на Запад, Барышников вновь сделал выбор и еще раз изменил свою судьбу. И одним из наиболее значительных событий этого юбилейного года в судьбе Барышникова я считаю его выступление в спектакле "Запрещенное Рождество, или Доктор и пациент". Премьера состоялась в мае 2004 года в Миннеаполисе. Я видела спектакль летом 2004-го в Нью-Йорке на Фестивале искусств в Линкольн-центре.

Пьеса "Запрещенное Рождество..." написана, поставлена и оформлена Резо Габриадзе, известным кукольником, художником, скульптором, автором пьес, режиссером... В молодости Габриадзе жил в Кутаиси в среде врачей. В то время он и услышал рассказ об одном из пациентов этих врачей, о больном человеке, который верил, что он -- автомобиль. Габриадзе положил эту историю в основу написанной им фантастической сказки. К сожалению, ни Габриадзе-автор пьесы, ни Габриадзе-режиссер не сумели до конца воплотить этот замысел на сцене. После интересно поставленного начала спектакль превращается в серию "картинок с выставки". Спектакль, заявленный почти как притча, остался бы лишь зарисовкой к теме, если бы его не объединил в единое целое Михаил Барышников, исполнявший роль "пациента" Чито.

Мне интересно было наблюдать за актерской игрой Барышникова, находить аналогии с его сценическим прошлым, но Барышников почти не пользовался актерскими красками, найденными на протяжении всего предыдущего творческого пути как на балетной сцене, так и в кино или в телевизионных постановках. Барышников играл очаровательного человека, чистого душой, безгранично доброго. Он играл духовное преображение этого человека. Но его Чито -- не просто наивное человеческое дитя, он и Божье дитя, живущее по заповедям Христа, сам того не зная. Роль эту, детально продуманную, он исполнял мастерски и вдохновенно. Поэтому я и буду говорить не столько о спектакле, сколько о моем зрительском понимании истории, рассказанной Барышниковым.

Итак, спектакль начинается со сцены, где Ангел Ермониа шьет себе крылья на старой швейной машинке. На заднем плане движется по волнам океана маленький кораблик. Актеры, сидящие спиной к зрителю, вращают деревянные изогнутые палки, изображающие волны. Начало придумано блестяще, театральные условности сразу определяют стиль и форму предстоящего спектакля. Где-то на краю горизонта появляется матрос Чито (Барышников), на передний план к рампе выходит Цисана, возлюбленная героя. Влюбленный матросик посылает ей "воздушные любовные письма" из своего заокеанского "далека", сигнализируя разноцветными флажками. Он буквально, захлебывается от счастья. Девушка, стоя на берегу, отвечает такой же морской сигнализацией: герои так близки душевно, что "слышат" друг друга через океан. Тем более странным кажется следующий эпизод: из кулис выскакивает какой-то бандит в надвинутой на глаза шляпе и протягивает девушке цветок. Девушка почему-то тут же бросает флажки и послушно следует за мрачным субъектом. Счастливый матросик еще некоторое время продолжает посылать свои сигналы в пустоту, затем берет свой чемодан, перешагивает через волны и выходит на берег... Сзади провозят большое полотно с изображением красавца-грузина в автомобиле и невесты в фате: движется свадебный картеж. Невеста красавца -- это Цисана. Она выходит к герою в подвенечном наряде прощаться, отдает ему связку писем и медальон. Вопль Чито – Барышникова вслед уходящей девушки – "Цисана!" – звучит как предсмертный крик. Потрясенный Чито садится на чемодан и несколько минут сидит неподвижно. В зале наступает абсолютная тишина: зрители читают по лицу Барышникова, что происходит в сердце его героя. Гений держит паузу.

За спиной Чито Ангел поднимает то круглый желтый диск -- луну, то картонный полумесяц. Чито сидит неподвижно. Много "лун" сменилось, прежде чем Чито до конца осознал происшедшее. Не выдержав душевной боли, он решает покончить с собой: Чито встает, снимает бескозырку, кладет ее на чемодан, медленно перешагивает через “деревянные волны” и опускается "на дно". Следует одна из тех пантомим в спектакле, которые с таким мастерством исполняет Барышников: артист движется в пространстве между палками-волнами, опускается на пол, перекатывается по полу как в замедленной съемке, и мы как будто видим лишенное жизни тело, влекомое подводным течением. Затем тело достигает дна: артист перестает двигаться, застывает. "Пролетающий" над океаном Ангел вытаскивает Чито на берег, производит над ним какие-то движения руками, чем-то щелкает и уходит, посмеиваясь. Чито оживает, с трудом понимая, что произошло. Замечает на полу какой-то предмет, пинает его ногой: слышится звук заводящегося мотора. Чито прикрепляет поднятую оконную ручку к левому нагрудному карману матросской куртки и крутит: тарахтит мотор. Тело Чито начинает вибрировать, как корпус машины, у которой мотор не вполне в порядке (артист фантастически владеет своим телом, изображая эту вибрацию!).

Возвращение Чито из небытия к жизни вообще сыграно Барышниковым с большим мастерством. Чито – Барышников заводит не мотор, он "заводит" свое сердце. "Мотор" начинает ритмично тарахтеть. Чито смеется. Сначала это такой жуткий, спазматический смех, от которого мороз подирает по коже: смех человека-автомата (еще раз обращаю внимание читателя, что играет балетный танцовщик, а не драматический артист). Постепенно смех Чито становится более натуральным, более человеческим. Чито возвращается к жизни, он смеется, потому что счастлив: с ним произошло чудо, он стал человеком-автомобилем. Он получил возможность защитить свою ранимую душу от страданий. В образе человека-автомобиля душа Чито начинает свое удивительное путешествие к духовному перерождению и прозрению. В этом собственно и состоит "Рождественское чудо" спектакля о докторе и пациенте.

Барышников играет Чито, возвратившегося к жизни в образе человека-машины – не как больного, повредившегося в уме человека. Становясь человеком-автомобилем, уходя в мир кажущегося безумия, Чито живет в иллюзорном, прекрасном мире, в котором он счастлив. Кроме того, странное безумие позволяет Чито сохранить свою чистую и прекрасную душу в окружающей реальной действительности. Вернувшаяся к нему возлюбленная ничего не меняет и не разрушает в его внутреннем мире. Чито и ей больше не верит, его душа и от нее закрыта. Образ человека-машины читается также как символ неординарности героя спектакля. Чито -- не такой как все, в этом его очарование, это его дар, посланный ему свыше. Недаром именно Чито, соединяя провода высоковольтной вышки, оборванные бурей, зажигает свет... Он не только верит в чудеса, он их ТВОРИТ. Этот эпизод – один из важнейших в духовной жизни Чито – Барышникова. Свет зажигается не только на вышке, свет зажигается в душе Чито. Для него -- это момент глубокого нравственного потрясения. Душа Чито – Барышникова, как будто замурованная в корпус автомобиля, впервые освобождается, перестает прятаться в фантастическую оболочку. Последующую пантомиму Барышников играет так, словно находится в ином, внеземном пространстве, – артист даже движется по-иному. Больше нет блаженного взрослого ребенка, смешного и трогательного одновременно, которого американские критики сравнивали с героями Чарли Чаплина. Удерживая двумя руками провода, Барышников словно скользит по волнам света, льющегося с вышины. Но эта сцена -- еще не полное возрождение души Чито: пережив душевное потрясение, герой вновь возвращается в свою фантастическую оболочку "автомобиля".

После нападения собак, усталый от всего этого безумного путешествия, Доктор теряет терпение и бросает в лицо Чито правду, т.е. простые обыденные истины: нет никакой машины, ты пешеход, КАК ВСЕ МЫ. Твой автомобильный ключ -- это оконная ручка, твое водительское удостоверение -- это зеркало, в котором ты видишь себя... Доктор в сердцах вырывает из рук Чито все эти предметы, срывает с него водительский шлем, толкает Чито, и тот, сидя на полу, потрясенно спрашивает: "Доктор, зачем вы это делаете?" Это -- кульминационный момент в судьбе и истории Чито, каким его играет Барышников.

Зритель видит совершенно нормального, глубоко страдающего человека , как будто сбросившего маску. У артиста меняется даже тембр голоса. Доктор, зачем вы это делаете? Зачем разрушаете волшебный мир, в котором живет счастливый Чито? Он владеет чудом перевоплощения в машину до тех пор, пока верит в это. Доктор, утверждая, что Чито ординарен, разрушая его веру, разрушает и его жизнь, и Чито беззвучно рыдает, сидя на полу. Ради одной этой сцены в исполнении Барышникова стоило смотреть весь спектакль!

Как когда-то тело матроса погружалось в волны океана, так теперь душа Чито – Барышникова погружается в бездну страдания: без машины он чувствует себя одиноким и беззащитным. Теперь он держится, как совсем другой человек.

В сцене с женой и с Доктором, который пришел просить у него прощения, Барышников разговаривает нарочито обыденным, безразличным тоном, каким говорят люди глубоко уязвленные, но не желающие себя выдавать... Нельзя без душевной боли слышать, как на предложение доктора поехать вместе на его машине, Чито отвечает:" У меня нет автомобиля. Он больше не существует".

Но Чито, как я писала, -- дитя Божие, Ангел недаром незримо для Чито направляет его судьбу. Не успевает Чито произнести слова трагического отречения от себя и уйти за кулисы, как за сценой раздается взрыв. Чито возвращается, потирая ушибленное бедро. Следом выходит Ангел, вынося части какой-то белой машины. Крыло автомобиля, покрывающее колесо, на плече Ермониа выглядит ангельским крылом. Ангел набрасывается на Чито приблизительно с такими словами (пишу по памяти): "Ах ты, сукин сын, где ты поставил свою машину?! Я налетел на нее в темноте. Твой-то трактор в порядке, но я разбил о него свой новенький “опель”! Да я тебя... Да я твою машину уничтожу!" Барышников отвечает грозно: "Ты можешь меня побить, теперь все это делают, но машину мою трогать не смей!" И вместе с душевным волнением к Чито возвращается его вера в чудо, и он снова становится человеком-автомобилем. Но это уже вновь иной человек, не тот большой ребенок, играющий в необыкновенную игру, каким Чито был (или хотел казаться) прежде. Он и внешне больше не имитирует движение автомобиля, который теперь остается только знаком чудесной судьбы Чито. Герой проходит через катарсис – очищение души страданием, но уже иного рода, чем от потери возлюбленной. Происходит как бы возвышение души Чито над конкретным жизненным страданием, преображение души, переход в иную ипостась. Чито меняется, как менялся булгаковский Мастер, бывший пациент сумасшедшего дома во время полета в свите Князя тьмы к месту своего последнего жития. Сцену заливает ровный свет. Что видит Чито, вглядываясь в этот новый, дарованный ему свыше мир? Почему его глаза застилают слезы? Он потрясен собственным прозрением? "Мудрость умножает печали"? А что "новое" видят Мастер и Маргарита, очнувшись после мнимой смерти? Каждый может додумывать притчу о Чито по-своему. Глядя, как наполняются слезами глаза потрясенного Чито, я тоже пережила потрясение, как когда-то в прошлом веке на первом выступлении Барышникова в "Жизели" или в недавнем времени – на балетном спектакле "Ахиллесова пята".

Чито прощает доктора. Под церковное пение Чито и Доктор уходят спиной к зрителю в глубь сцены. Доктор тоже прошел через очищение страданием, и теперь он покорно следует за Чито как преданный ученик. Более того, Доктор теперь не должен снисходить к странной болезни своего пациента, он теперь может разделить веру Чито в возможность перевоплощения: Чито держит саквояж Доктора, Доктор -- зеркало, в котором водитель видит то, что делается позади них на дороге, в котором герои видят свое прошлое, прощаясь с ним навсегда, в котором артисты видят зрителей в зале, покидая сцену...

Я постаралась дать представление об основной линии развития образа Чито, каким, в моем представлении, его играл Барышников. Но было и еще что-то очень существенное в игре Барышникова, что позволяло считать, что в этой драматической роли гений Барышникова проявился с такой же силой, как на балетной сцене. Как и на балетной сцене, в данном случае и в иных формах искусства, артист продолжил тему верной себе душевной чистоты, которая и сегодня и вечно будет противостоять любым формам зла, Барышников по-прежнему избранник, "голос времени", которое иногда напоминает миру об идеалах нравственности, о любви, об умении прощать.

И еще. Мне казалось, что артист внес что-то личное в образ своего Чито. Возможно, история человека, скрывшего свою душу под вымышленным образом, имеет аналогию с сокровенной жизнью самого артиста? Наверно, еще и поэтому образ Чито так волновал зрителей, которые любят Барышникова, волновал соприкосновением с тайной человеческой души, тайной, которую нельзя объяснить словами.

Словом, в образе, созданном Барышниковым, осталось многое, не поддающееся расшифровке в конкретных словах. Это, на мой взгляд, знак подлинного актерского дара.

Итак, великий танцовщик сыграл драматическую роль, и только блестящее исполнение пантомимных сцен напоминало о его прежней профессии. Спектакль больше не идет. Но это новое проявление актерского гения Барышникова в смежном искусстве, возможно, открывает новые горизонты в его творческой судьбе...