| В Лондоне с 19
июля по 7 августа проходят самые масштабные за последние
десятилетия гастроли балета Большого театра. В Королевском
оперном театре "Ковент-Гарден" москвичи
покажут балеты "Дон Кихот", "Лебединое
озеро", "Спартак", "Дочь фараона"
и "Ромео и Джульетта". Это первое серьезное
испытание для тридцатипятилетнего Алексея Ратманского,
который с начала нынешнего года является художественным
руководителем балета Большого. Контракт с ним заключен
на три с половиной года, и за это время, как ожидается,
в театре произойдут немалые перемены.
Ратманский - руководитель не
просто новой формации, но и новой эпохи. Он отличается
от своих предшественников столь же заметно, как его
хай-тэковский кабинет во вспомогательном корпусе готовящегося
к ремонту Большого от пышно убранных золотом и бархатом
апартаментов его предшественников. Беседуя с ним,
ловишь себя на мысли, что эпоха диктаторов, мощных
лидеров канула в вечность - пришло время умных менеджеров
и организаторов творческого процесса. Во всяком случае,
несколько красноречивых поступков Ратманский на новом
посту уже совершил: перестал танцевать, будучи первоклассным
танцовщиком, заявил на следующий сезон практически
неизвестные у нас балеты Леонида Мясина и "Болт"
Шостаковича и не взял в Лондон свой "Светлый
ручей", за который театр получил четыре "Золотые
маски". Зато на гастроли отправились два балета
Григоровича, о работах которого молодой хореограф
не раз говорил, что они останутся в репертуаре, так
как являются визитной карточкой театра.
- Лондон
помнит не один триумф Большого русского балета. Чем
будете удивлять на этот раз?
- Большой очень давно не был
в Лондоне, и все хотят прежде всего посмотреть, в
каком состоянии он сейчас находится. В этом главная
интрига. А триумф 56-го года с Улановой повторить
невозможно - тогда это был шок, открытие чего-то принципиально
нового.
- "Светлый
ручей" вы не повезли из скромности?
- Нет. Просто мы должны были
показать классические названия, на чем настаивали
и англичане. Гастрольная программа не представляет
меня как хореографа, но вполне отражает мои предпочтения
как директора балета.
- Вслед
за "Светлым ручьем" вы собираетесь ставить
еще один балет Шостаковича - "Болт". Это
принципиальный интерес к 20-м годам?
- Скорее, принципиальная любовь
к малоизвестным партитурам Шостаковича. "Болт"
у нас не ставился с 1931 года, да и тогда все ограничилось
общественным просмотром. До премьеры дело не дошло,
потому что спектакль сняли.
Надо сказать, что у этого балета
потрясающее либретто: идет пуск нового цеха, и вредитель,
которого изгнали за пьянство, устраивает так, что
в новый станок вставляют ненужный болт и останавливают
тем самым все производство. Вроде бы без смеха сегодня
это нельзя воспринимать, но Ратманский почти ничего
не хочет менять, во-первых, утверждая, что Шостакович
писал музыку именно на этот сюжет, а во-вторых, обнаруживая
и в нем много любопытных планов: например, тему машины
и человека. Есть там и привлекающий его как постановщика
любовный треугольник. Девушку сначала звали Таней,
но Татьяна Вечеслова отказалась танцевать эту партию,
тогда ее стали звать Ольгой. Она любит передовика,
а ее любит отщепенец - тоже драма.
В планах Большого на следующий
сезон, кроме того, - реконструкция балетов Леонида
Мясина. Новый руководитель убежден, что это один из
гигантов русской хореографии, который у нас практически
неизвестен: "Плохо знают и Сергея Лифаря, но
Мясин более яркий, более московский, что ли".
В Большом восстановят три его балета, причем в "Треуголке"
будут декорации Пикассо и костюмы, которые были у
Дягилева.
Ратманский с уважением говорит
о тех, кто возглавлял балет Большого до него, но больше
всего его вдохновляет смелость Рудольфа Нуреева, несколько
лет руководившего балетом Парижской Оперы. Нуреев
в каком-то смысле взорвал рутину этого старинного
театра и даже повлиял на французскую танцевальную
школу: его сложную хореографию артисты сначала не
принимали, но потом, преодолев трудности, стали технически
безупречны. В то же время, говоря о новых веяниях
в Большом, Ратманский предельно осторожен.
- Вот Мариинка
приглашает Уильяма Форсайта. Для Большого это слишком
радикально?
- Авангард возможен, но это должен
быть неоклассический авангард. Наши танцовщики хороши
тем, что имеют классическую школу - одну из лучших
в мире.
И использовать их в ином жанре,
я думаю, не имеет смысла. Любая хореография - классическая,
авангардная - должна быть сложной, динамичной и отвечать
физическим возможностям артиста. Сегодня мы приглашаем
Ноймайера ставить "Сон в летнюю ночь" -
этот хореограф хорош тем, что делает большие сюжетные
спектакли, он замечательный режиссер, добивается от
артистов тончайших нюансов. Я хорошо это знаю, потому
что сам много танцевал у него - "Щелкунчика",
"Одиссею", "Симфонию" Малера.
- Большой
хореограф - это всегда выдающаяся балерина. Вы много
ставили для Нины Ананиашвили - эта линия будет продолжена?
- Пока конкретных планов нет.
Вообще совместить директорство и желание работать
с какой-то одной балериной невозможно, потому что
в труппе много ведущих солистов и каждому нужны новые
партии. Артисту балета отпущено всего двадцать лет,
и он за это время должен реализоваться, чтобы потом
не кусать локти на пенсии и не думать, что жизнь разбита.
- Как вы
собираетесь совмещать карьеру танцовщика и руководителя
балета? Майя Плисецкая, например, высоко отзывается
о вашем исполнительском даре - не жалко его зарывать
в землю?
- Майя Михайловна очень добра
ко мне. Что касается совмещения двух должностей, то
никак не собираюсь этим заниматься, потому что я больше
не танцую. Чтобы танцевать, надо на этом целиком сосредоточиться,
а у меня такой возможности нет. О Плисецкой же могу
сказать, что, когда я еще учился, она была моим кумиром.
Потом мы познакомились, танцевали вместе "Послеполуденный
отдых фавна" Нижинского, она приезжала в Копенгаген,
где я ставил "Анну Каренину" Щедрина. Ее
танцы во многом сформировали меня и как исполнителя,
и как хореографа. Кто еще повлиял? Я выпускался в
86-м, и тогда у нас уже стали появляться кассеты -
того же Баланчина, например. Это воспринималось как
революция, потому что мы видели только Григоровича
и то, что ставилось тогда в Союзе, а это было все-таки
в одном стиле. И мы жадно хватали все, что казалось
новым. Сегодня ситуация принципиально иная - можно
увидеть что угодно. И понимаешь, что в мире есть очень
много хороших хореографов, но проблема в том, что
мало кто из них ставит в классическом стиле. Основное,
бурное развитие происходит в современном танце.
- Ваша
приверженность классике, большому стилю - это дань
должности или личные предпочтения?
- Имея труппу в двести двадцать
человек, прежде всего думаешь о том, что надо использовать
этих людей. В Большом необходимо четко знать, чем
пополнять афишу. Сейчас здесь нет хореографа, из спектаклей
которого состоял бы репертуар (таким был в свое время
Григорович), и, наверное, Большому стоит пойти по
пути знаменитых мировых театров - Парижской Оперы,
например: содержание в достойном виде наследия, оригинальные
новые постановки и лучшие спектакли самых знаменитых
мировых хореографов. Получается такой микст - на смену
диктата одного стиля приходит много разных стилей.
И еще важный момент - Большой,
как и Мариинский театр, несет ответственность за сохранение
классического танца. Есть опасность, что это исчезающий
жанр. А ведь классика - это не только Петипа. Многие
поколения выдающихся артистов и хореографов вносили
свое, и нынешние классические балеты - это их наследие
тоже. Приходит балерина, которая так станцует классическую
партию, что потом и другие уже будут танцевать ее
иначе - как любая Китри или Одиллия это всегда немножко
Плисецкая, а Базиль - Васильев.
- Чего
вы лично ждете от Лондона?
- Прежде всего - очень волнуюсь.
Лондон - одна из мировых балетных столиц, и прессу
на спектакли читают следующим же утром повсюду. Хотелось
бы показаться так, как мы можем, не хуже. Я надеюсь,
что мы выступим как команда, как артисты, которые
представляют спектакль в целом. Большой всегда отличался
коллективным духом, а постановки, которые увидят англичане,
построены именно на этом.
|
