Часть зрителей шикает, другая аплодирует и скупает билеты на следующие представления. Критики возмущены балетом Донеллана-Поклитару, но почти единодушно хвалят артистов, выкарабкивающихся «из глупостей своих ролей». Нечто подобное балетная история уже видела. В 1956 году, когда Большой театр привез в Лондон «Ромео и Джульетту» Лавровского, ситуация была примерно та же. Публика балет приняла, а пресса, воздав должное танцовщикам во главе с Улановой, принялась крошить постановку. Причем по тем же позициям, что нынешние критики нынешнего «Ромео». «Веронские народные массы балуются пантомимой», «хореография – серая абстракция», «характеры невозможно распознать без объяснений», «позорный случай» – это наше время. «Непропорционально большое количество пантомимы и сцен толпы в ущерб собственно танцам», «хореографии недостает изобретательности», «слишком много моментов, требующих словесного воплощения», «самый реакционный балет, какой только можно себе представить» – это из 1956 года.

Разумеется, тогда советские газеты негатив опустили, ограничившись описанием визжащей публики и пересказом превосходных эпитетов в адрес исполнителей. И сегодня, за давностью лет, «Ромео»-56 воспринимается сплошным триумфом и началом нового отсчета европейской хореодрамы. С него лепил свой знаменитый спектакль Кеннет Макмиллан, восторженный очевидец британской премьеры и будущий худрук «Ковент-Гарден». Осовременив балет Лавровского рискованными поддержками и добавив возвышенной эротики, он сделал «Ромео» едва ли не самым успешным проектом Королевского балета, чем примирил с ним строптивую критику.

Глупо утверждать, что сегодняшний случай – буквальное повторение предыдущего, и опус Донеллана-Поклитару кому-то послужит образцом. В Великобритании, видевшей много хорошей современной хореографии и не одну версию современных «Ромео», наш продукт – осетрина даже не второй, а двадцать второй свежести. По большому счету шельмуют его не за вторичность, а за посягательство на великую традицию. То есть именно за то, за что русские критики превознесли. «Как хорошо, что Большой театр это поставил!» – наша присказка. «Ужасно, что это поставил Большой!» – лейтмотив британских писаний. Нам отрадно, что в пронафталиненном Большом балете наконец-то появились живые эмоции, и танцовщики получили шанс вспомнить, что они еще и люди. За это можно простить и безжалостно урезанную музыку, и избыток физиологии в ущерб психологии, и прочие грехи далеко не идеального спектакля. Британцы, все это аккуратно отметив, не простили. Причем, будь на месте Поклитару несравненно более одаренный Прельжокаж с его не менее эпатирующей версией, не простили бы тоже. Потому что со временем триада «русский балет – Большой театр – «Ромео» превратилась в некий фетиш, и разрушение его чревато подрывом балетных устоев. «Русский балет», еще с ранних «Русских сезонов», – это красивые, яркие, благородные страсти. «Большой театр» – многоактный спектакль, где упорядоченно чередуются ансамбли, дуэты и соло. А «Ромео» – счастливое сочетание первого и второго. «Быть хулиганским и грубым – не его меню», – подытожил The Telegraph.

Новый московский "Ромео", структурно неупорядоченный, непоэтичный, с животно вожделеющими самцами и самками вместо элегантных любовников, эти ожидания бессовестно обманул. И слава Богу. Не будь этого обмана, его следовало бы выдумать. «Удиви меня», – умолял Сергей Дягилев Жана Кокто, вдохновителя самых скандальных своих проектов. Великий антрепренер хорошо знал цену художественной провокации. Скандал, разброд мнений, негодование прессы, – вот, когда становится интересно. В Лондоне сейчас интересно, с чем Большой балет можно поздравить. Гастроли-2004, тянувшиеся чинно-благопристойно, наконец-то взорвались. Главное свершилось. Лондон удивлен.