В эти дни в Большом театре
показывают премьеру «Фальстафа» Верди – произведения,
судьба которого в России странна. С одной стороны,
все признают уникальный художественный интерес,
который представляет эта последняя крупная вердиевская
партитура. С другой – главный оперный театр страны
прежде только один раз, в 1962 году, обращался к
ней.
Нынешний художественный руководитель
Большого Александр Ведерников, он же дирижер-постановщик
спектакля, объяснил на пресс-конференции, что бывают
разные по «публикоемкости» произведения, что встречаются
шедевры, которые никогда не станут шлягерами. К
их числу и принадлежит «Фальстаф». Постановка, точнее
перенос спектакля «Ла Скала» в режиссуре прославленного
Джорджо Стрелера, с точки зрения Ведерникова, вполне
вписывается в генеральную линию Большого, включающую
три главных направления. К таковым Александр Александрович
отнес создание оригинальных спектаклей по произведениям
русских композиторов-классиков (мы – прежде всего
национальный театр, заявил дирижер, и эта часть
репертуара должна составлять несколько более 50
процентов), показ шедевров мирового музыкально-театрального
искусства и, наконец, постановку новых экспериментальных
работ. Ну а аренда спектаклей, как и прочие формы
сотрудничества театров – сейчас все более частое
явление в «глобализирующемся» оперном мире. Например,
зарубежные партнеры Большого интересуются возможностью
аренды его спектаклей – уже выпущенной «Леди Макбет
Мценского уезда», планируемых «Детей Розенталя»,
«Бориса Годунова»…
К сожалению, кроме Ведерникова,
на встрече с прессой не было ни Марины Бьянки –
творческой наследницы Стрелера, осуществлявшей перенос
его режиссуры на сцену Большого (синьора Бьянки
уехала из Москвы на свой следующий проект), ни других
постановщиков. Почему-то не пришел и никто из заявленных
солистов – среди таковых Юрий Нечаев, Сергей Москальков,
Владимир Огнев (Фальстаф), Ольга Кондина, Лолитта
Семенина (Алиса Форд), Александра Дурсенева, Е:лена
Манистина (миссис Квикли)…
Однако вашему покорному слуге
удалось, пользуясь довольно давним знакомством,
«залучить» для беседы молодую петербургскую певицу
Марию Людько – исполнительницу роли Наннетты, одной
из главных в опере.
– Маша,
стилистика постановки не показалась тебе слишком
академичной?
– По-моему, она достойна и
естественна для академического театра. Хотя обстановка
воссоздана не буквально, действие перенесено из
Виндзора в итальянскую деревушку где-то в «вердиевских»
местах около его родного Буссето. Ну что ж, такая
режиссерская «вариация» достаточно логична. Важную
роль играет свет, поскольку сюжет разворачивается
в один день: тускловатое утреннее освещение, яркое
дневное, сумерки и наконец маскарадная ночь. Главное
же достоинство спектакля – изумительная музыка,
причем мне нескромно кажется, что самые красивые
страницы Верди посвятил именно моей героине и ее
возлюбленному Фентону. Между ними возникают такие
чудесные дуэтные сцены…
– Что,
не обошлось без «постельных» тонов?
– Я бы сказала, «сеновальных»…
Поскольку это последняя опера Верди, он превратил
ее в род послесловия ко всему своему творчеству:
тут слышны аллюзии и с «Трубадуром», и с «Отелло»,
и с «Аидой»… От этого ощущение карнавальности только
усиливается.
– Это
ведь твой второй выход на сцену Большого театра?
– Ну да, два года назад я участвовала
в «Похождениях повесы» Стравинского, но это было
на Новой сцене. А теперь мы работаем на главной.
– Есть
разница в ощущениях?
– Громадная! Ответственность,
наверное, раз в десять больше. Ведь это священные
подмостки. Само имя – Большой театр России – внушает
трепет. А какое наслаждение – петь здесь: акустика
изумительная!
– Неужели?
Чаще приходится слышать, что она очень тяжелая,
что только самые мощные голоса способны «пробить»
ее…
– Возможно, но моему голосу
тут комфортно.
– Принято
считать «Фальстаф» технически очень сложной оперой.
– Так оно и есть. Певцу здесь,
как говорится, нечем прикрыться – нет шикарных арий
с ферматами, где можно произвести эффект просто
силой и тембром голоса. Зато бесконечной чередой
идут ансамбли с очень сложной полифонией, даже полиритмией.
Совершенно головоломная сцена во второй картине
первого действия, где женский квартет поет на 6/8,
а мужской квинтет одновременно с ним на 4/4. Плюс
виртуозные оркестровые партии, плюс активное сценическое
действие… Ошибки категорически запрещены – малейший
сбой у кого-то одного может разрушить все звуковое
здание. И притом надо выглядеть не марионетками,
которые ниточками привязаны к дирижеру, а живыми,
действующими, теплокровными персонажами.
– Как
ты попала на прослушивание в Большой – наверное,
по чьей-то рекомендации?
– Нет, оба раза – два года
назад и сейчас – просто пришла и спела на общих
основаниях. У нас в этом смысле пока проще, чем
на Западе. Там в оперном театре или, допустим, в
импресарской фирме с тобой даже разговаривать станут
без рекомендации известного певца, дирижера или
агента. А если и возьмут в концертную агентуру,
то будут тобой дыры затыкать: Иванова – сюда пошлем,
Васечкина – туда… Импресарио решает прежде всего
свои проблемы. Редко когда он ставит целью творческий
рост конкретного певца – вот как с детства «вели»
Чечилию Бартоли, поскольку ее заметил Тито Гобби…
Чаще всего тебе самому приходится с боем доказывать,
что ты что-то собой представляешь. Хосе Кура, когда
он уже замечательно пел, но был еще никому не известен,
обивал пороги агентств и видел, как агенты кучей
сваливают, не слушая, демо-диски молодых певцов
в корзину. Роберто Аланья в молодости по ресторанам
пел… Это, к сожалению, нормально.
– Ну
ладно, а как все-таки проходило прослушивание на
«Фальстафа»? Конкурентов много было?
– Обычно приходит человек двенадцать
на одну партию. У меня почти не было времени на
подготовку – о дате прослушивания я узнала «впритык»,
каким-то чудом за один вечер раздобыла ноты оперы,
за ночь выучила большой фрагмент… Конечно, волновалась
– ведь в комиссии сидели Александр Александрович
Ведерников, Маквала Филимоновна Касрашвили… Ничего
– справилась, попала в один из трех составов, набранных
на эту постановку.
– Ты
уже несколько лет поешь в Мариинском театре. Можешь
сравнить атмосферу обоих коллективов?
– Каждый из них – нечто большее,
чем театр. Допустим, Мариинский – не только здание
на Театральной площади. Большинство людей, идя мимо
костюмерных, декорационных мастерских и складов,
разбросанных по всему городу, даже не подозревают,
что это – тоже Мариинка. То же самое – Большой.
А вот чем он отличается – тут все друг с другом
здороваются, даже если незнакомы. У нас в Питере
здороваешься только с теми, кого знаешь. Мне московский
обычай очень понравился. В нем есть что-то милое,
даже чуть-чуть патриархальное. Ощущение, что все
делают одно общее дело, живут одной семьей.
– А как
же внутритеатральные интриги?
– Я в них не вдаюсь. Могу себе
позволить такую роскошь.
– Ну
а насовсем в Москву не собираешься?
– Даже если б и предложили
– я слишком тесно связана с Петербургом. Ведь помимо
пения в Мариинском, еще преподаю в консерватории
сольфеджио и гармонию, на радио «Петербург» делаю
еженедельную передачу о памятных датах классической
музыки… Но мы, слава Богу, живем в такое время,
когда можно достаточно свободно ездить и по России,
и по миру, не порывая с родным городом и театром.
Я вот, например, в прошлом году по приглашению берлинской
Комише опер участвовала в постановке «Сказки о царе
Салтане», пела там Царевну Лебедь. Между прочим,
на немецком. Солидная, классическая по духу постановка
Гарри Купфера, он и сам – живой классик… Единственное
условие – мы, мариинские артисты, должны сообщать
о своих планах нашему руководству. В моем случае
– я обязана получить «добро» у Ларисы Абисаловны
Гергиевой, художественного руководителя Академии
молодых певцов Мариинского театра, в которой, собственно,
и состою.
– В Мариинке
тоже «в чести» арендные спектакли?
– Да, было несколько таких:
«Золотой петушок» из парижского театра «Шатле»,
«Ариадна на Наксосе» из Марсельской оперы… Но сейчас
более популярна копродукция – например, с тем же
«Шатле» уже поставили «Евгения Онегина», скоро будет
«Путешествие в Реймс» Россини.
– Ты
владеешь всеми языками, на которых поешь?
– Сносно – итальянским и немецким.
С английским – хуже, хотя на «Похождениях повесы»
я в нем неплохо попрактиковалась и, кажется, сделала
успехи. Конечно, языки знать надо. Недостаточно
просто освоить произношение, даже зная подстрочник.
Иначе и музыкальное исполнение не будет таким осмысленным.
Например, у Моцарта характер музыкальной интонации
зависит от того, на итальянское либретто он пишет
или на немецкое.
– У нас
сейчас стало модно утверждать, что оперу допустимо
петь только на языке оригинала. А ты только что
сказала, что пела Римского-Корсакова по-немецки…
– На самом деле идеального
решения нет. Все зависит от того, какую главную
задачу ставят перед собой постановщики: сохранение,
так сказать, уртекста или приближение к восприятию
зрителя. Важно и то и другое, но акцент неизбежно
приходится делать на чем-то одном. На Западе – например,
в Германии, в Англии – есть театры, специализирующиеся
именно на оригинальной языковой версии. Допустим,
Штаатсопер или Дойче опер в Берлине. А рядом – Комише
опер, где все только по-немецки. Аналогичное разделение
и в Лондоне – между Ковент-гарденом и Английской
национальной оперой…
– Ты
обмолвилась, что преподаешь сольфеджио и гармонию,
но ведь это предметы из арсенала теоретиков…
– А я и есть музыковед-теоретик
по первому образованию. Уже находясь на третьем
курсе историко-теоретического факультета, поступила
на вокальный, в результате имею два консерваторских
диплома.
– Случай
нечастый!
– Я с младенчества, можно сказать,
окружена музыкой. В роду – крепкие артистические,
художественные традиции. К сожалению, про дедушку
с папиной стороны мало знаю – он погиб в самом начале
войны под Ленинградом. Мамина мама пела, но ее карьере
помешала война. Мамин папа – очень хороший пейзажист,
представитель школы Зарубина, увлекавшийся темой
«дороги поэтов», сам много странствовавший по России,
Средней Азии, Кавказу, Крыму… Его работы рассеяны
по всей стране, говорят, даже где-то в Генуе хранятся.
Помню дедову мансарду с видом прямо на купол Исаакия
– красота неописуемая. Там у него всегда толпились
живописцы, скульпторы, ювелиры, я эту богемную среду
очень хорошо себе представляю, так что психологически
вполне готова участвовать в какой-нибудь постановке
«Богемы» Пуччини.
– А тебе
художественный талант деда не передался?
– Если и передался отчасти,
то в довольно своеобразной форме: у меня наблюдается
так называемый цветной слух.
– Неужели
– как у Римского-Корсакова и Скрябина?
– Ну не совсем – у меня «окраска»
тональностей другая. До мажор для меня ассоциируется
с белым цветом, ре – с желтым, ми – между синим
и серо-стальным. Фа – с цветом дубовой коры, соль
– с зеленым, ля – с миндально-розовым, си – с цветом
электрик. Минор – те же цвета, но более холодные
оттенки. Интересно, что фа-диез и соль-бемоль по
звучанию совпадают, а «окрашены» совершенно по-разному:
первый – коричнево-золотистый, второй – изумрудный…
– Очень
интересно! Ну, с живописным началом вроде разобрались,
а вот музыкальность – наверное, в первую очередь
от родителей?
– Конечно. Они у меня – коренные
питерцы, в детстве всю блокаду провели в городе.
Оба – певцы. Я и консерваторию окончила по классу
моей мамы Светланы Николаевны Бурковской. Папа был
лирическим тенором, более 20 лет проработал в театре
имени Мусоргского (бывший МАЛЕГОТ). Супруга покойного
Ильи Александровича Мусина, нашего замечательного
питерского дирижера, случайно услышала, как я, тогда
еще малышка, пою, и по ее настоятельному совету
родители отвели меня в четыре года в школу-студию
при консерватории, где преподают студенты. Там меня
стали обучать фортепианной игре. В 6 лет я уже поступила
в десятилетку при консерватории. В 8 спела свой
первый оперный спектакль – мне досталась роль Соловья
в опере Николая Брянского «Квартет» по басне Крылова,
разысканной где-то в недрах Публичной библиотеки
и возобновленной театром имени Мусоргского… Родители
брали меня на все концерты, музыкальные и драматические
спектакли, на которые ходили сами. Вообще же основное
время я проводила либо дома за инструментом, либо
у папы за кулисами, либо у мамы в классе. Лет в
12 вовсю аккомпанировала ее ученицам, заодно и по
сольфеджио их подтягивала. Уже тогда преподавание
меня увлекало. У меня даже была кличка «Профессор»
– потому что я ходила в очках, в длинной юбке, со
строгой прической… Может, поэтому, когда я уже получила
своих «официальных» учеников в консерватории, отношения
у нас сразу сложились дружеские.
– Ты
для них Маша?
– Нет, все-таки Мария Германовна.
Наконец-то, после почти десяти лет преподавания,
мои студенты стали младше меня! Я занимаюсь с вокалистами
– это естественно, нам проще понять друг друга,
своей коллеге они больше доверяют. Занятно: прихожу
то в один петербургский оперный театр, то в другой
и вижу на ведущих ролях своих учеников.
– Ты
уже довольно много ездишь по миру. По твоим наблюдениям
– в чем русский оперный театр силен, а в чем проигрывает
зарубежному?
– Наверное, это немножко самонадеянно
такой молодой певице как я рассуждать на столь глобальную
тему, но раз вопрос задан… У нас, считаю, очень
мощная дирижерская школа, не зря многие ее представители
работают на Западе как интерпретаторы не только
русской, но и мировой музыки. Режиссура – тут мы
скорее догоняем, чем лидируем. Причем гонимся часто
не за лидерами, а за середнячками, за модой. Повальное
«осовременивание» сюжетов, набившие уже оскомину
ассоциации (к месту и не к месту) с тоталитарными
режимами ХХ века, раздевание догола – все эти режиссерские
штампы последних десятилетий мы быстренько усвоили…
Но вижу большую перспективу у молодого режиссера
Дмитрия Чернякова, я с ним работала на «Похождениях
повесы», это, мне кажется, один из самых органичных
оперных спектаклей, что я знаю. Говорят, интересна
«Аида», которую Дмитрий поставил в Новосибирской
опере, ее должны привести на «Золотую маску»… По
голосам Россия по-прежнему остается богатейшей (может,
и самой богатой) страной. Вот головы у нас не всегда
лучшие. Т.е. музыкальное, общекультурное развитие
хромает… Русских певцов в основном «покупают» на
русский же репертуар. В крайнем случае на итальянский.
У нас прекрасные педагоги и замечательные методики
по постановке голоса, раскрытию тембра, овладению
диапазоном. Но практически нет таких специфических
профессий как педагог по стилям – историческим и
национальным, специалист по произношению… Мы в большинстве
своем совершенно не представляем, как правильно
петь Баха, Моцарта или, допустим, Дебюсси. Поэтому
на Западе на наших певцах как бы висит табличка:
«Медведи». То есть – поющие шикарно, красиво, но
варварски. Разумеется, есть и исключения – такие
как Хворостовский, Бородина… Как Лейферкус – мудрейший
певец, Ларин – человек, свободно говорящий на пяти
европейских языках…
– Ну
и что, по твоему мнению, будет дальше с оперой?
Кое-кто ведь поговаривает, что это жанр умирающий,
что ему вместе со всей классической музыкой уготована
в лучшем случае участь этакого музея-заповедника
для узкого круга приверженцев старинного вкуса…
– Я уверена, что это не так.
Недавно ехала в такси, и водитель, узнав, что я
певица, честно признался: он не поклонник оперы,
но Большой театр уважает – как символ нации… Я думаю,
опера будет развиваться по трем направлениям. Одно
– это аутентичные постановки какого-нибудь Гассе,
или Иомелли, или не самых заезженных опер Моцарта
– скажем, «Митридата». Другое – то, что называется
«опера для публики»: красивые классические по духу
постановки «Аиды», «Травиаты», «Риголетто», «Фауста»
– шедевров, которые люди всегда будут любить. Так
чтоб партер в бриллиантах, студенты на галерке –
и все волнуются, ожидая верхнего «си» в Песенке
Герцога или «ми-бемоль» у Виолетты… Третье – экспериментальные
новые произведения с богатым набором композиторских
и режиссерских изысков. С последним пока, кстати,
хуже всего: новых опер почти не пишут. ХХ век был
намного беднее XIX-го: если б не Рихард Штраус да
Прокофьев с Шостаковичем, вправду можно было бы
говорить об умирании жанра. Слава Богу, хоть кто-то
что-то заказывает – вот сейчас Леонид Десятников
пишет для Большого «Детей Розенталя»… Может, действительно
классическая музыка переживает кризис? Да и не только
классическая – посмотрите, до какого примитива докатилась
попса, такой «одноклеточности» не было еще лет 30-40
назад.
– Зато
появился мюзикл.
– Это правда, тут опера и популярная
музыка как бы решили сойтись и родить более жизнеспособное
дитя. Но здесь часто качество музыкального материала
настолько оставляет желать лучшего… Мне, например,
совсем не понравился «Нотр-Дам».
– Почему,
там вроде есть пара-тройка неплохих мелодий. А в
«Ромео и Джульетте» даже побольше, причем они особенно
выигрышно звучат в оригинальном французском исполнении.
– К сожалению, я этого спектакля
не видела. Что до вокала, он в мюзикле совсем особый.
В опере ты хочешь не хочешь, а должен свои две с
лишним октавы иметь и выдавать 80-100 децибелов.
Зато в мюзикле надо микрофоном владеть, это тоже
техника непростая. Сара Брайтман – по-своему великая
певица, хоть на меня ее последний альбом совсем
не произвел впечатления: расхожая стилизация под
Восток…
– Т.е.
мюзикл тебе чужд?
– Почему же, мы сейчас в Питере
заняты одним довольно оригинальным проектом. Это
смесь мюзикла и ледового шоу. Называется «Бесконечность».
Музыку сочинила молодой композитор Анна Соловьева,
стихи – поэт Михаил Крылов, он в «Песне года» несколько
раз получал премии. Будет живой оркестр, певцы –
с одной стороны академические, с другой – такой
классик эстрадного пения как Альберт Асадулин. Будут
драматические актеры – например, Алексей Емельянов
из Александринки. Будут и фигуристы – Алексей Ягудин,
Елена Соколова. Сюжет – фэнтези про космическую
катастрофу и возрождение мира через любовь. Одна
песня уже звучала – на чемпионате Европы по фигурному
катанию Соколова под нее выступала. Премьера – скоро
в концертном зале «Октябрьский».
– Я знаю,
что у тебя есть еще одно увлечение – камерная музыка,
в том числе лирика Валерия Гаврилина. Тоже довольно
редкое явление среди оперных певцов…
– Да, оперные солисты настолько
повязаны контрактами и, что греха таить, зарабатыванием
денег… Ведь расцвет певца недолог. Вначале ты лет
десять карабкаешься наверх, потом еще столько же
«держишь планку», а затем голос вместе с организмом
стареет и умирает. И на камерную музыку просто не
остается времени и сил. Но вообще-то настоящий музыкант
должен быть разносторонним. Я очень люблю русскую
музыку, мне кажется, это самое сложное, что существует
на свете. Допустим, в какой-нибудь французской или
итальянской арии можно прикрыться хорошими верхними
нотами, техничными колоратурами, красивым произношением…
В русской музыке все это – лишь средства для раскрытия
психологического смысла, богатейших подтекстов,
ассоциаций… Образно говоря, за русскую музыку нельзя
браться грязными руками. Я к ней подвигалась медленно,
шаг за шагом – к классическому романсу, к так называемой
городской лирике. Городской, или бытовой, романс
– очень своеобразный жанр со сложной судьбой. Это
ярко национальное явление, говорящее о самых глубинных
сторонах русской души. Он очень подвижен – как сама
эта душа, надо постоянно искать новые формы его
подачи, не давать ему закоснеть в псевдотрадициях.
А из него чаще всего делают кабацкую песню… К Гаврилину
же я пришла почти случайно: ведь он практически
не писал для сопрано. Но поступил заказ на выступление
в концерте… И я открыла для себя, что этот композитор
– гений, бог. Жаль – он нечасто звучит, и очень
хорошо, что в последнее время им стали больше интересоваться
– и у нас в Петербурге, и на его родине в Вологде,
где мне довелось участвовать в двух гаврилинских
фестивалях. У меня уже есть гаврилинская программа
– цикл «Русская тетрадь» и фрагменты из «Военных
песен», – которую намерена аккуратно расширять.
Почему аккуратно? Все-таки это немалый риск – мне,
сопрано, «трогать» меццо-сопрановый репертуар. Можно
повредить голос. А я еще хочу попеть лет 20-30…
– Теперь
понимаю, что твой приход на конкурс «Романсиада»,
где мы познакомились, был не случайным.
– Да, среди пройденных мною
конкурсов это один из самых любимых – наряду с Собиновским
в Саратове и Бельведером в Вене. Если б не победа
на «Романсиаде», я не рискнула бы прослушиваться
в Большой театр, и не было бы этих двух «моих» постановок
на его сцене. Я бы не решилась поехать в Вену, не
получила бы приглашение в Берлин… И вот уже готовлю
второй компакт-диск – первый был посвящен романсам
композиторов-классиков, от Алябьева, Глинки и Даргомыжского
через Могучую кучку и Чайковского к Рахманинову
и Танееву, а на втором будут произведения Булахова,
Гурилева, Варламова, Прозоровского, Фомина, Андрея
Петрова, того же Гаврилина… Кстати, на днях приглашаю
в музей Маяковского, мы будем петь романсы с Борисом
Борейко. Тоже, между прочим, лауреат «Романсиады»…
– Ты
так занята… А время на отдых-то когда-нибудь бывает?
– У меня его с детства нет.
Нет, не жалуюсь – года до 91-го у нас с родителями
были замечательные летние поездки в Крым, на Кавказ…
Но даже там папа обязательно находил какой-нибудь
клуб, чтобы было пианино, и свой минимум – два часа
в день я обязана была оттрудиться за инструментом.
А дома так все шесть часов… В прошлом году впервые
за шесть лет взяла отпуск – поехала с родителями
в Турцию. Выходных же не бывает в принципе. Парадокс
– вот в Москве я отдыхаю! Потому что здесь только
репетиции (на спектакли меня ставят в апреле) и
довольно много свободного времени.
– Наверное,
театр тебя шикарно поселил – где-нибудь в дорогом
отеле…
– Во всяком случае, очень удобно
– совсем рядом с Большим.
– Как
питаешься, что «любит» твой голос?
– Певцу что нужно – белки в
виде хорошего куска мяса, витамин C, т.е. цитрусовые,
яблоки… Полезен ромашковый чай. Я и сама неплохо
готовлю, но в основном по пекарской части: пироги,
торты, заварные булочки… Еще умею делать утку: заправляешь
в ее чрево курагу, изюм и обкладываешь ее свежей
и кислой капустой, все это заливаешь коричным соусом
с сахаром – и в духовку. Она там томится и превращается
в очень вкусное кушанье. Но это, конечно, трудно
делать в гостинице – придется подождать до Питера.
Мне, впрочем, уже надо туда возвращаться – театр,
студенты…
– Тебе,
прости, уж не 18, а ты все с родителями…
– Я вовсе не маменькина дочка.
Но человеку моей профессии очень трудно найти себе
спутника вне профессионального круга. Я не хотела
бы быть чьей-то тенью. И чтобы кто-то был моей тенью,
тоже не хочу… Наверное, часть моей материнской энергии
достается ученикам, которых очень люблю. Но думаю,
в моей жизни, полной событий и встреч, еще произойдет
что-то очень важное…
