Так уж повелось в жизни искусства, особенно отечественного: история шедевров сплошь и рядом превращается в долгую и мучительную историю их оправдания в глазах широкой публики и официозной критики.

На днях совершился очередной акт в такой «истории оправдания» оперы Шостаковича «Леди Макбет Мценского уезда». Сочиненная на сюжет известного «очерка» Лескова 26-летним композитором-«звездой» (тогдашняя всемирная слава молодого Шостаковича вполне позволяет прибегнуть к этому сегодняшнему термину), стремительно и триумфально обошедшая площадки главных мировых музыкальных столиц, от Ленинграда и Москвы до Нью-Йорка, Праги и Лондона, эта «трагическая сатира» (определение самого композитора) «не глянулась» Сталину, была по его указке разгромлена партийной критикой и изгнана из советских театров. Лишь в 1962-м вторую, «смягченную» редакцию оперы, «очищенную» Шостаковичем от наиболее откровенных эротических моментов и диссонансных звучаний, решился поставить театр имени Станиславского и Немировича-Данченко.

И вот теперь к исходной партитуре композитора впервые обратился «главный театр страны». Любопытно, что в качестве музыкального руководителя постановки пригласили немецкого дирижера венгерского происхождения Золтана Пешко. Он, объяснили журналистам на пресс-конференции, искушен в русской музыке, к которой питает давнюю склонность. Думаю, у дирекции имелся и еще один мотив, о котором, правда, не было сказано: своим решением она по сути выразила вотум недоверия отечественным дирижерам, которые долгое время были отлучены от первой редакции и оттого, решили на Театральной площади, хуже ориентируются в ней, нежели их западные коллеги.

Так или иначе, но в целом Пешко оправдал ожидания (хоть и он, как выяснилось, «Леди Макбет…» ставит впервые). Партитура Шостаковича оказалась спета и, в особенности, сыграна качественно – даже, я бы сказал, с любовью. Хотя страсти не рвались в клочья, как это было лет десять назад во время концертного исполнения «Леди Макбет…» Ростроповичем в Большом зале Консерватории. Но ведь композитор, кажется, и не предполагал такого звукового пережима, который тогда учинил падкий на сногсшибательные эффекты Мстислав Леопольдович… Тут же – наоборот, в какие-то моменты не хватало трагической мощи звучания. Представляю, например, в какую грандиозную фреску развернул бы знаменитую пассакалью, следующую за сценой убийства Бориса Тимофеевича, Евгений Светланов, доведись ему взяться за эту оперу (ах, чем дальше, тем больше не хватает Евгения Федоровича!). Но зато как прозрачно (в этом-то экспрессионистическом произведении!) звучит оркестр, как увлекательно следить за ажурным плетением партитуры – скажем, в эпизоде любовных утех Катерины и Сергея, совершенно «воццековском» по изощренному тембровому письму. Как «вкусно» сыграны практически все флейтовые, гобойные, кларнетные, фаготовые, валторновые, тромбоновые и прочие соло – словно мы не на премьере, а на надежно отработанном десятом-двадцатом исполнении.

Добронамеренно выучены и вокальные партии. С первых же тактов замечаешь красоту и выразительность голоса Татьяны Анисимовой (Большой не «прокололся», пригласив на главную партию в первый состав гостью из Киева – хотя, замечу, и в родной труппе нашлись бы не худшие исполнительницы). Старательно делают свое дело Вадим Заплечный (Сергей), Максим Пастер (Зиновий Борисович) и многие другие солисты. К сожалению, пока не могу удовлетвориться исполнением Валерия Гильманова (Борис Тимофеевич). Артисту не хватило ни силы голоса, ни актерской убедительности. Правда, вообще не очень представляю себе, кто бы был хорош в этой крайне сложной партии. Ведь она предъявляет к оперному артисту столь многообразные требования, что они почти исключают друг друга: Борис одновременно и грозен, и мелок (не зря Катерина обзывает его «крысой»), и удал (вспоминая любовные подвиги молодости), и виртуозно-буффонаден – этакий Филипп, Дон Базилио, Монтероне и Мельник в одном лице. Может, с этой ролью лучше бы справился Леонид Зимненко (до сих пор не забывается его великолепный Генерал в прокофьевском «Игроке», поставленном Геннадием Рождественским и сгинувшем с афиш после ухода дирижера из Большого). В нынешнем же спектакле этому отличному исполнителю поручена важная, но все же эпизодическая роль Старого каторжника.

Но общий грех почти всех вокалистов – скверная дикция. Например, когда вступила Анисимова, то в первые секунды в голове мелькнул дикий вопрос: на каком языке она поет?! А ведь это не тот нелепый набор слов, что, скажем, в «классических» русских вариантах «Риголетто» или «Травиаты», который и вправду лучше не слышать. Тут-то в основе – великий Лесков…

Режиссура Темура Чхеидзе, как показалось – без бросающихся в глаза «откровений», но может, это и хорошо: Шостакович – столь крепкий драматург, что ему не надо мешать – только и всего. Ну есть несколько обращающих на себя внимание деталей – вроде мизансцены а ля «Пьета» Микеланджело в эпизоде, где Катерина баюкает уставшего от любви Сергея, или ловко введенной хоровой массовки полицейских, как бы «втанцовывающих» на сцену вслед за пляшущим мимансом, или шествия каторжников, напоминающего не то «Прогулку заключенных» Ван Гога, не то «Оборону Петрограда» Дейнеки…

Точно так же не вызывает явных возражений работа сценографа Юрия Гегешидзе. Декорации и не буквально натуралистические, и достаточно конкретные, чтобы погрузить в атмосферу застойного провинциального быта, чьи устои внешне суровы, а по сути шатки, как эти хлипкие стены и террасы из редко, с огромными щелями прибитых досок. Лишь в одном эпизоде прибегает художник к яркому цвету – в сцене свадьбы Катерины и Сергея (сразу за убийством Зиновия Борисовича). Белый стол усыпан красными и зелеными… яствами, кажется издали, но потом видишь, что это цветы, щедро положенные как на похоронах.

В общем, в репертуаре Большого произошло серьезное пополнение. Вот только нужно ли оно сегодняшней публике? Перед премьерой автор этих строк высказал подобное опасение режиссеру, но тот решительно отверг его: Шостакович, сказал Темур Нодарович, устареть не может.

Так-то это так, но готов ли нынешний зритель, которому за последние полтора десятка лет хватало потрясений в жизни, к шостаковичевскому трагизму? Во всяком случае, уже в первом действии зал Большого театра был заполнен лишь на две трети, а после единственного перерыва и вовсе наполовину опустел. А таких вялых, формальных аплодисментов в конце, пожалуй, не приходилось слышать ни на одной премьере, в том числе на куда более слабых спектаклях. Вспомнился горьковский Суслов из «Дачников», который после выгрызенного у жизни успеха не желал никаких серьезных переживаний и дум. Неужели нынче в России набрало силу поколение вот таких Сусловых?