Сочувствовать клоуну – убийце меломаны не перестают уже 114 лет, со дня премьеры оперы «Паяцы» Руджеро Леонкавалло.

В Мариинском рыдания страдающего Канио раздавались последний раз очень давно, и этот пробел решили ликвидировать с помощью французской постановщицы и сценографа Изабель Парсьо-Пьери.

Лучше бы не ликвидировали. Ибо посредственность результата не компенсируется даже участием в спектакле нашей залётной звезды Владимира Галузина. Спасибо ему, конечно, залетает в отечество довольно часто. Но убожество режиссёрского мышления наложило отпечаток даже на его пение – умница Галузин, интеллектуал и актёр с прекрасным чутьём, в центральном монологе выдавал откровенно дешёвые страсти, да и ноты верхние демонстрировал не высшего качества.

Композитора Леонкавалло называют веристом по его приверженности принципам жизненной правдивости (verismo – истинный). К сожалению, ни об истинности, ни о художественной правде в спектакле Мариинского говорить не приходится. То, что показали зрителю, - старообразная махровая дурная оперность, да ещё упакованная в яко бы современную обёртку. Подразумевается середина ХХ века, как бы и не старина, и не сегодняшний день. А под этим прикрытием – просто штампы и бессмыслица, которые во все времена остаются таковыми. Хорошие певцы-актёры Мариинского послушно выполняют часто довольно смешные мизансцены (тайное свидание любовников происходит посреди площади, да ещё кричат они друг другу о своих чувствах с расстояния не менее десяти метров). Но не это самое печальное, а то, что отношения между персонажами обозначаются по самому верхнему слою сюжета, и люди на сцене картонны, плоски, несимпатичны. За исключением, всё же, Канио - Галузина, который заставляет-таки себе сопереживать.

Работа с хоровой массой примитивна. Подвижный и отзывчивый хор Мариинского здесь просто стоит или сидит, наряженный в безвкусные разноцветные костюмчики. В лучшем случае, покачивается в такт музыке.

В качестве сценографа Парсьо-Пьери тоже явно не блещет – всё организовано по-деловому, но сценическая картинка прописана удивительно не талантливо. А когда на музыке очень красивого и великолепно звучащего оркестрового интермеццо на экране высвечивается ещё и кино-сон героя с историей встречи и развития любовных отношений Канио и Недды, от этого попахивает совсем уж дурно.

Чуть лучше дело обстоит в последней сцене, где актёрам и оркестру под управлением Тугана Сохиева удаётся создать напряжённость. Но это, к сожалению, сути не меняет, равно как и эффектный выход Тонио - Валерия Алексеева в начале спектакля, - из зала, в накидке с фирменным рисунком голубого головинского занавеса Мариинского театра, что тоже ровно никуда не ведёт.

Как ни присматривайся, от французских коллег Петербург получил спектакль глубоко провинциальный и старообразный. Что же, значит такого ширпотреба и хотели. Пара подобных опусов у нас уже есть - «Риголетто» Вальтера Ле Молли и «Самсон и Далила» Шарля Рубо от этого далеко не ушли. Если таким образом пополнять репертуар, и репутацию недолго испортить. Одно – когда идёт какой-то интересный эксперимент и – ну не получилось! Совсем другое, когда, спекулируя на популярном названии, театр заведомо подсовывает зрителю «осетрину не первой свежести». А так как осетрины второй свежести, согласно Булгакову, быть не может, то и о новом спектакле Мариинского всерьёз говорить не приходится.

Самое плохое то, что публика на знаменитую оперу повалит и будет думать, что так её играть и надо.

За отечество обидно, то бишь за любимый питерский театр.