Премьер балета Большого театра и наиболее титулованный в России танцовщик Николай Цискаридзе не участвовал в гастролях своей труппы в Париже в январе, а также будет вынужден пропустить и предстоящие гастроли в Ковент-Гардене вследствие травмы колена, полученной во время репетиции в Парижской опере в октябре прошлого года.

- Коля, кажется, все балетные форумы Европы и Америки давно уже сообщили о Вашей прошлогодней травме и продолжают обсуждать ее. Как обстоят дела сейчас? Как Вы себя чувствуете?

НЦ: Мне очень сложно, потому что я уже начал прыгать, но всё это выглядит плохо, хуже, чем в первом классе. Вообще после моей травмы все было так, как будто с самого моего рождения: я учился ходить. Сперва с костылями, потом без них, потом учился не хромать. У меня такое ощущение, что я начинаю заново учить всё, что касается движения. И когда я начал заниматься, я понял, что я должен быть очень благодарен своим педагогам – не репетиторам, а тем педагогам, которые учили меня в классе: в школе это был Пестов, а в театре Семенова, которые учили меня классике. Когда я в первый день пришел в класс и начал заниматься, то ноги у меня попадали в те самые позиции, в которые они попадали до травмы. Мне было очень приятно, т.к. это значило, что выучен я очень прилично.

- Как театр отнесся к Вашей беде? Была ли какая-то поддержка?

НЦ: К сожалению, мир театра очень жестокий, и в этот период ярко проявились все люди: кто хорошо ко мне относился, кто был ко мне равнодушен и те, кто, к сожалению, относился ко мне плохо. Мне было очень приятно, что очень живое участие приняло в этом мое руководство. Они откликнулись сразу. У нас в театре теперь есть попечительский совет, и дирекция театра вынесла на попечительский совет вопрос о моем здоровье. И попечительский совет оплачивал всё мое лечение в Биаррице, большая сумма денег была затрачена. Сразу, когда это случилось, мне позвонил Директор нашего театра Иксанов и сказал, что какую клинику я выберу, там всё будет оплачено за мое восстановление. Мне это было очень приятно, потому что я почувствовал себя нужным театру.

- Что это такое – для танцовщика 29-и лет оказаться вне сцены на долгий срок? Какие мысли посещали Вас?

НЦ: Ну, если честно… Это случилось в Париже. Я готовил новую для себя партию. Парижская Опера – это один из самых моих вожделенных театров. Я очень волновался. Сначала я разучивал эту партию один, по кассете, потратил на это много времени и, естественно, переживал внутри задолго. Когда со мной случилась травма, то самое первое ощущение было очень странное: когда я понял, что не буду танцевать, не будет моего дебюта в этой роли, то в это ночь я в первый раз спал спокойно, мне не снились кошмары, связанные с предстоящей премьерой. Это одна сторона медали, но есть и другая. Одно дело все время говорить, что все может измениться, что ты подходишь к какой-то черте, когда наступает пенсия, и вы мне часто задавали такой вопрос, и я мог об этом только мечтать, как отвечать, но в этой ситуации получилось так, что я понял, ведь это не конец света, не конец жизни, но тревога какая-то существует. Конечно, я на многие вещи стал смотреть по-другому. После операции я очень сильно заболел, занесена была инфекция – стафилококк, и я в какой-то период находился в критическом состоянии, я перенес девять операций, и были сильные боли каждый раз. Самую первую операцию, когда поменяли связку, я перенес легко, она прошла безболезненно, а все остальные прошли очень тяжело, это были другого рода операции, после каждой сутки надо было выходить из-под наркоза, и температура была 40. После этого я к своей профессии стал относиться более спокойно. Вот когда я готовил фею Карабос, конечно, я волновался за конечный результат, как у меня роль получится. Но меня поразил тот факт, что, когда я стоял перед выходом на сцену, несмотря на то, что у меня был 9-месячный антракт, я на волновался ВООБЩЕ, потому что я знаю, что такое страх, что такое тяжело. Я стал относиться к своей профессии не то что прохладно, но иначе, поняв, что это не самое страшное. Переоценил некоторые вещи, начал больше ценить другие. Я помню, что, когда я начал учиться ходить, пока еще с костылями, я вышел первый раз на улицу, это было в Биаррице, и пошел на берег Атлантического океана. Когда я прошел немного и сел на скамеечку, и был потрясающий закат. Я просто сидел у моря, слушал в наушниках Моцарта, смотрел на закат и думал: какая же это прелесть и наслаждение. Раньше у меня никогда не было времени вот так посидеть и полюбоваться.

- Интересно, что вы начали уже отвечать на мой следующий вопрос. Я как раз хотела спросить вас, изменилось ли что-то в Вашем отношении к Вашей профессии в связи с таким долгим периодом восстановления?

НЦ: Да, изменилось. Когда мне было очень плохо в больнице, были сильные боли, нехорошо было, я лежал какой-то отчаявшийся, мне ничего не хотелось, ко мне зашел доктор, мой хирург. Он успокаивал меня: еще немного, и вам станет легче. Я сказал ему: а зачем легче? Зачем? Я разочаровался в моей профессии. Неинтересная и глупая, если ее так легко потерять. Вот вы доктор – это действительно хорошая профессия, пользу каждый день приносите. Моя профессия бездумная, никого еще не спасла. Вы занимаетесь настоящим делом, а моя жизнь прошла даром: что я танцую, что не танцую, - кому легче? Порвал связку – и нет профессии. В общем занимался глупостями.

Он мне сказал: А вы знаете, я очень большой поклонник балета. Профессия моя сложная, напряженная. Я расслабляюсь только в театре. Если бы не было вашей профессии, для меня не было бы места, где получить удовольствие. Мне во время работы легче, когда я думаю, что пойду в театр. Побывав в театре, я тоже чувствую подъем.

Это было сказано с таким теплом, что я подумал, что в моей профессии есть какой-то толк, и она нужна людям. И мне сильно захотелось выжить и вернуться обратно.

- А изменилось ли как-то Ваше отношение к жизни? Стали ли Вы чаще думать о ее жестокости и несправедливости?

НЦ: Да, мне было обидно. Вот я лежу, не танцую месяц за месяцем, а у других все в порядке, танцуют и радуются, получают разные блага. Ну я нормальный человек, и такие мысли у меня были. Я вырос в очень верующей семье и верю, что ничто не происходит просто так. Зачем-то я вынужден был пройти такое испытание. Где-то я читал, что каждому человеку посылается столько испытаний, сколько он может перенести. Раз выпала мне такая доля, значит, я могу, должен это перенести. А с другой стороны, жаловаться не стоит, ведь я провел двенадцать лет на сцене без каких-либо серьезных осложнений. Всегда приходит время, когда надо платить за удовольствие.

- Когда, по Вашему «расчету», мы увидим на сцене того Цискаридзе, которого привыкли видеть?

НЦ: Не знаю, ничего загадывать не хочу. Раньше моя жизнь была вся распланирована и расписана до минут. И вдруг неожиданно всё прервалось, и надолго. Поэтому, даже если я и захочу строить сейчас планы, надеяться на то, что все выйдет по плану, я не могу. Не хочу озвучивать свои планы.

- Когда вы вернетесь к своим ролям, будете ли Вы более осторожны, осмотрительны?

НЦ: Судя по тому, как я вышел недавно на сцену в роли Карабос, я думаю, не буду, потому что, когда я был на сцене, я вообще забыл, что у меня были какие-то операции, какая-то травма. Бегал, прыгал. Я как раз опасался, что буду остерегаться чего-то, но ничего мало-мальски остерегающегося не было.

- Все-таки это была Карабос и вы знали, что в этой роли вам не придется делать двойное ассамбле.

НЦ: Но и прыгать мне еще нельзя было, а я прыгнул. Там есть один сильный прыжок, который можно было пропустить, но я его сделал.

- Как любой танцовщик, Вы всегда мечтали о новых ролях. Изменились ли эти мечты или все те же, о которых мы слышали раньше?

НЦ: О новых ролях я сейчас не думал. Я переосмысливал то, что я уже сделал. Посмотрел несколько спектаклей, в которых я раньше танцевал, и понял, что, когда вернусь, буду танцевать их по-другому.

- Вы смотрели эти спектакли в театре или на своих видеозаписях?

НЦ: Я сначала смотрел их в театре с другими имполнителями, а потом дома смотрел записи своих собственных спектаклей и понял, что я все теперь изменю.

- А с какого года вы записывали свои спектакли?

НЦ: С первого своего выхода на сцену. Те выступления, которые у меня были еще учеником училища, оказались записанными случайно. Когда же я был принят в труппу театра, в это время моя мама была очень больна, у нее было слабое сердце, и, если бы она ходила на мои спектакли, она очень бы волновалась, нервничала. Надо было ограждать ее от стресса. А в день моего спектакля стресс для нее был особенно большой, и она, нанервничавшись, всегда после спектакля, даже если радовалась, чувствовала себя все равно плохо. Я сказал ей, что в театр ей ходить не надо, а спектакль будет записан для нее на видео. Договаривался с ее подругами, чтобы кто-то приходил к ней в этот вечер, она отвлекалась, болтая с подругой, а после спектакля появлялся я с видео, и она могла спокойно смотреть уже прошедший спектакль. Ей это доставляло большое удовольствие. И так родилась у меня система записи каждого спектакля.

Я стал просматривать все записи, видеть свои ошибки. Еще Галина Сергеевна Уланова учила меня, что очень полезно работать самому с собой. Я вообще привык работать с самим собой: после просмотра фильмов, театральных спектаклей, обычных разговоров я что-то проверял, примерял, - неважно, о чем это было – о жизни, о природе, о чем угодно.

- Если посмотреть на ту нежеланную ситуацию, в которой вы оказались в этом году, что-то хорошее из этого года вы для себя вынесли?

НЦ: Я понял одну вещь, что самое главное в жизни – это здоровье, не толькло мое, но и здоровье моих близких. Нет ничего страшнее потери здоровья. Все мои театральные огорчения в моей карьере показались мне детскими и глупыми. Очень жалко, что я потратил много сил и нервов на переживания. Когда я выписывался из больницы, две медсестры подарили мне шприц с двумя автографами, чтобы я о них помнил, как они целый месяц меня кололи по нескольку раз в день. Я поставил его в шкаф радом со всякими сувенирами, которые мне дарили в разных странах или которые я сам собирал. Этот шприц – самая главная и полезная вещь в моей коллекции: теперь, когда начинаю из-за чего-то переживать, я подхожу к шкафу и смотрю на этот шприц, вспоминаю капельницы и сколько бутылок в меня там вкачали, и сразу понимаю, что всё – ерунда по сравнению с этим шприцем.

- Если бы другой танцовщик оказался сейчас, не дай Бог, в Вашем положении, какой бы дружеский совет Вы ему дали?

НЦ: Травмы, конечно, бывают разные. В общем, я бы сказал, что он еще молод и травма – это еще не конец, впереди еще вся жизнь. Как бы человек ни любил балет, как бы по нем ни убивался, все равно жизнь больше, чем только балет, она прекрасна, и в жизни много прекрасных профессий. Надо привести здоровье в порядок и постараться вернуться в строй. Правда, когда я лечился в клинике в Биаррице, я был там единственный танцовщик. Все остальные были спортсмены, все молодые. И там был человек с такой травмой вертлюжной впадины, которая не даст ему вернуться в тот вид спорта, которым он занимается, - регби. Он будет бегать и прыгать, но никогда не вернется туда, где спортсмены высшей лиги. Когда я с ним разговаривал, мы много шутили, но я боялся говорить с ним о его будущем, а он, наоборот, так легко сказал: «Ну ничего, наконец теперь я теннисом займусь. Моя травма позволит это делать. Играть умею и начну теперь совершенствоваться». Мне понравился его настрой.

- А поедете ли вы на гастроли с Большим в США осенью?

НЦ: К сожалению, нет, это уже решено. Гастроли – это всегда напряжение. Кроме того, там слишком мало моего репертуара. Нам спектакли объявляют теперь заранее, и сейчас у меня уже назначены на осень спектакли в Большом театре в Москве. Но когда будут гастроли в МЕТе, по-моему, это будет весной, там должна быть «Пиковая дама».

Кстати, знаете, Алла Демидова сказала мне: «Колечка, а ведь это Пиковая дама вам отомстила». И это правда. Она знает, она ведь гениально читала авторский текст в фильме «Пиковая дама».

- Какую все-таки роль мечтаете исполнить?

НЦ: Де Грие – это моя мечта по жизни, это мой любимый роман, и я обожаю музыку Массне. Я готовился станцевать эту партию в Мариинском театре. Всегда буду уважать и благодарить Махара Вазиева за то, что он дал мне такой шанс, но я был еще молод тогда, и мне могли еще мешать. К сожалению, в прошлом нашлись люди, которые поставили передо мной преграду и не дали станцевать мне эту роль. Узнав о моей травме, Махар Хасанович сказал: Коля, все наши договоренности остаются в силе. Мне было очень приятно, когда мы встретились с Валерием Абисаловичем Гергиевым, он поинтересовался моим здоровьем и сказал: Коля, как только вернетесь на сцену и посчитаете возможным выступать, мы всегда будем рады вас видеть, и вы сможете станцевать у нас тот спектакль, который выберете. То же сказала и Брижжит Лефевр: когда сможете танцевать, Парижская опера предоставит вам спектакль. Когда слышишь такие слова от таких людей, это очень приятно, потому что я понял, что трудом своим я доказал, что заслужил право танцевать в этих лучших театрах. Значит, я нужен.