– Олег Михайлович, Вас пригласили возобновить на сцене Музыкального театра им. Станиславского и Немировича-Данченко «Золушку». Этот балет был вашей первой большой постановкой в Новосибирском театре сорок два года назад. Какой предстанет Золушка сегодня?

– Некоторое время назад мой ученик Дмитрий Брянцев, возглавлявший труппу театра Станиславского, предложил возобновить у них «Золушку» или «Фею Рондских гор», балет, который я сочинил на музыку Э. Грига. Я был готов к любому варианту. Но дирекция театра решила, что для открытия театра после реконструкции больше подойдет балет Прокофьева. А что касается того, изменилась ли «Золушка», отвечу – никак не изменилась. Я очень чутко реагирую на категории времени. Главной темой для меня по-прежнему остается тема времени. Вообще я всегда за то, чтобы что-то менять в новом обращении к старой постановке, таков мой стиль как хореографа. Но в это должно быть продиктовано необходимостью. Это надо чувствовать. Сегодня я не ощущаю такой потребности, более того, мне принципиально хочется оставить все без изменений, чтобы показать, каким я был сорок два года назад. Каким был балет в то время. С чего начинало наше поколение, которое в 1964-м называли «новой волной».

– Поколение Олега Виноградова и…

– Вагановское училище я окончил вместе с Рудольфом Нуреевым, чуть моложе нас была Наташа Макарова… Мы учились в одни годы с Володей Васильевым и Катей Максимовой. Это было наше время. Так что в «Золушке» я ничего не менял совершенно осознанно. Это детский спектакль, а значит и взрослым он будет не безразличен. Сказка, которая несет радость. Там нет грязи и эпатажа, там Принц не разыскивает Золушку в борделе для голубых, нет пьяного папаши и того идиотизма, который встречается сегодня в якобы современных трактовках. Зато есть деликатное отношение к традиции.

– Значит ли это, что вы мало изменились за эти годы?

– Нет, я сам изменился кардинально. Это естественно. Сегодня в искусстве я ощущаю себя сугубо консерватором и горжусь этим. Для меня существует только одна религия – классический балет. Из Мариинского, в те годы, когда я там работал, Кировского театра, я старался сделать балетный Эрмитаж: сохранил все стоящее, что было в афише до меня, возобновил старые постановки, достойные реставрации. Предоставил сцену для лучших творений западных хореографов – Бежара, Баланчина, Роббинса, Тюдора, Пети и др. До меня этого никто не делал. Сам я тоже ставил принципиальные спектакли – оригинальные балеты «Ярославна» Б. Тищенко, «Ревизор» А. Чайковского и др.

– Скажите, Олег Михайлович, а когда вы начинали, маститые деятели искусства не упрекали вас в том, что в «Золушке» у вас все по-новому?

– Вы знаете, публика, критика, да и все вокруг, мне кажется, только радовались тому, что старый сюжет рассказан новым языком. Допускаю, конечно, что была ревность со стороны тех, кто когда-то ставил этот балет и никаких иных вариантов, кроме собственных, не признавал. Но так всегда бывает. И потом я никогда не рвал с великими балетными традициями, они для меня святы. Моя «Золушка» была рассчитана на сильную школу и высокий профессиональный уровень. Этот спектакль не для самодеятельности. Непрофессиональной труппе его не станцевать.

– Вы всегда много ставили, руководили балетными труппами, вот уже шестнадцать лет в Вашингтоне работает созданная вами Универсальная балетная академия. С чем в первую очередь связана сейчас ваша жизнь?

– Сейчас она больше всего связана с жизнью. Пожалуй, впервые за мою более чем сорокалетнюю балетную практику я могу сказать, что начинаю просто жить. Для меня это очень ценное и желанное ощущение, тем более, что у меня пятилетний сын, которому надо многое передать. Но это не значит, конечно, что я бездействую. Я руковожу балетной компанией в Южной Корее, у нас две школы – в Сеуле и в Вашингтоне. По-прежнему есть приглашения на перенос моих постановок. Если время позволяет, я с удовольствием этим занимаюсь для разнообразия.

– Сегодня дом для вас, это Вашингтон, где живут жена и сын?

– Я бы сказал, Вашингтон и Питер. Остальное все путешествия.

– С Петербургом связь не прервалась?

– Никогда не прерывалась. Вы знаете, меня часто спрашивают, тянет ли меня на Родину. На Родину – нет, а вот в Питер тянет. Это моя родина. Я петербуржец не только по месту рождения, но гораздо шире – по образу мыслей, мироощущению. Питер для меня это Россия, которую мы могли бы иметь в эталонном ее понимании. Такого феномена нигде больше не получилось, ни в Москве, ни в других городах. Петербург – это средоточие интернациональной культуры, ее гармоничное воплощение. Я скучаю по городу, у меня там квартира и мы туда приезжаем с сынулей, который должен приобщиться к великой питерской культуре, почувствовать ее. Я хочу воспитать его на примерах этой невероятной красоты, поделиться тем, что сам впитал с детства, что взяла от меня моя дочь Настенька, живущая сейчас в Москве.

– А что, кроме, разумеется, Вагановского училища воспитало вас? Ваши родители имели отношение к искусству?

– Нет, абсолютно никакого. Мое детство прошло в средней школе при Академии художеств, во Дворце пионеров имени Жданова, где я посещал практически все кружки, наконец, в детском хоре Ленинградского радио и в детском хоре Мариинского театра, где я впервые вышел на сцену. Потом главное – Вагановская школа и Театр. Важным этапом была для меня работа в Новосибирском театре. Если бы я туда не уехал, не состоялся бы как хореограф и не достиг всего того, что достиг.

– А почему вы выбрали именно балет?

– После того, как у меня в переходном возрасте пропал голос, я насмерть заболел балетом. Все остальное просто перестало для меня существовать. Поступал в училище три раза. Меня сначала не брали из-за возраста, ведь мне было уже семнадцать, и только потом, когда организовали экспериментальную группу, я был принят. Моим одноклассником был Рудольф Нуреев, который тоже начал заниматься балетом поздно. Кстати, в балете, особенно раньше, это не был уникальный случай: поздно поступили и учились всего четыре года также Игорь Моисеев, Асаф Мессерер, Фея Балабина и многие-многие другие.

– Вы начали ставить еще в училище. Ощущали поддержку старшего поколения?

– Да нет, никакой поддержки не было. Сейчас я гоняюсь за молодыми способными хореографами. За нами не гонялись.

– Кого из российских хореографов вы бы сейчас выделили?

– К сожалению, не так много. В свое время это были Дима Брянцев, которому я всегда стремился помогать, Леня Лебедев, Борис Эйфман. Ведь, знаете, помогать тоже не всем хочется. В Питере я одиннадцать лет преподавал на кафедре хореографии в консерватории. Не могу сказать, что было много способной молодежи. За весь этот период как постановщики для меня состоялись только эти трое. А сейчас, пожалуй, могу назвать Раду Поклитару. Я видел его «Палату №6» и «Ромео и Джульетту», поставленные в Большом театре. Мне было интересно. Я сам был первым, кто поставил этот балет после Л.М. Лавровского по-новому, и, признаюсь, был удивлен и обрадован – Поклитару работает необычно, талантливо. Мне бы хотелось, чтобы он сделал какой-нибудь новый балет в моем театре.

– В свое время вы поменяли МАЛЕГОТ на Кировский театр. Это был ваш выбор?

– Нет, конечно. МАЛЕГОТ – это самая счастливая пора моей жизни. Никогда и нигде мне не было так хорошо, как эти пять лет в Малом театре. Сам бы я не ушел. Но меня назначили главным балетмейстером Кировского театра без моего согласия, волевым решением. Полгода я вообще не ходил на работу, пытаясь как-то сопротивляться. Затем первый секретарь Ленинградского горкома партии Романов вызвал меня и предупредил, что если я не буду работать в театре имени Кирова, то не буду работать нигде. Я знал, что это не шутка, пришлось подчиниться. В итоге задержался на двадцать три года. Счастлив я там не был. Вынужден был заниматься тем, что требовалось театру: делал, что мог, чего-то даже добился, но, понимаете, самому театру это было не особенно нужно. И мне эта работа не принесла удовлетворения, по сути, это лишь половина того, что удалось бы сделать при других обстоятельствах. Но я ведь не мог из Кировского сделать театр Виноградова.

– Сегодня столичную балетную афишу невозможно представить без имени Джорджа Баланчина. Вы первым в советские времена ввели в репертуар Кировского театра балеты Дж. Баланчина, Э. Тюдора, Дж. Роббинса…

– В те годы, когда отсутствовала видеотехника и творчество Баланчина было практически под запретом, мы о нем слышать слышали, но не видели. Я знал его имя из уроков по истории балета, но живьем ничего из его творчества не видел и по большому счету ничего о нем не знал. Я работал в Новосибирском театре и уже сознательно начал заниматься хореографией, ставил первую картину «Лебединого озера» в постановке Гусева. И Петр Андреевич мне сказал, что ему это кажется похожим на стиль Баланчина, но я тогда совершенно не понимал, что это значит. Потом, когда там же поставил «Золушку», В. Красовская увидела в сюите «Царство фей» баланчинское решение. Первый раз я увидел труппу Баланчина 1969 году на Венском фестивале, я испытал потрясение, это было чудо. Я понял, что такое симфонизм в хореографии. Восторг! А в начале 70-х его труппа была на гастролях в Ленинграде и получилось так, что на квартире у Аскольда Макарова я встретился с самим Баланчиным. Там был вечер в его честь, и Гусев с со Слонимским пригласили меня как представителя нового поколения. Я смотрел на него во все глаза, сидел в сторонке, боясь пошевелиться, и он вдруг обратился ко мне с вопросом, какой из его балетов я видел. Я не мог признаться, что целиком не видел ни одного, и поэтому сказал, что видел все. Тогда он спросил, какой же из них мне больше всего нравится. Я решил не отступать – все нравятся. И тут меня уже понесло, как Хлестакова, я пообещал Баланчину, что когда-нибудь, в своей будущей жизни поставлю его балеты в театре, где буду работать. Что на меня нашло? Когда стал руководить балетом Кировского театра, выполнил свои обещания. Я три года добивался у Фонда Баланчина разрешения поставить его балеты, и стал первым, кому официально это разрешили. Что интересно: когда Франси Рассел ставила у нас его совершенно фантастический балет «Тему с вариациями», я при всем восхищении хореографией отметил, что руки должны быть более мягкими. Сказал об этом Рассел, она ответила, что ни в коем случае – мистер Би категорически запрещал что-либо менять. Ну ладно. Они уехали, а я, своей волей, решил все-таки немного смягчить руки, мне казалось, что это как-то само просится. Мы танцевали так, как русские должны были танцевать, как чувствовали. И в таком виде привезли спектакль на гастроли в Нью-Йорк. После премьеры ко мне буквально бросился Линкольн Керстин, благодаря которому, как известно, Баланчин обрел себя в Америке. «Какие потрясающие руки, – сказал он, –мистер Би мечтал о таких руках, но добиться их в американской труппе так и не смог». Это получилось только у русских артистов, что лишний раз доказывает – совершеннее нашего классического образования нет ничего.

– В начале 1990-х вы создали за рубежом свои школы…

– Да, Академия балета в Вашингтоне и школа при театре в Сеуле организованы по единому принципу петербургской школы. Наши костюмы, декорации создаются в Петербурге, звезды Мариинки приезжают к нам танцевать, чтобы ученики школ имели наглядное представление о русском стиле. Работать в США меня пригласил лично президент, тогда это был Буш-старший, выразивший надежду, что это поможет поднять профессиональный уровень американского балетного образования, а дал деньги на организацию школы корейский культурный фонд. С тех пор наши ученики собирают практически все медали на самых престижных конкурсах, а выпускники танцуют на лучших сценах США и Европы. В Сеуле, где я руковожу труппой Universal Ballet, культ петербургского балета. В репертуаре в основном наша классика, но есть и очень красивый балет на национальный сюжет. Труппа интернациональная, очень профессиональная, и в мировом рейтинге ее часто ставят в один ряд с балетом Мариинки, Большого, Парижской оперы.

– Во всех своих театрах вы были окружены замечательными артистами, а свои первые сочинения еще в училище ставили на Наталью Макарову…

– Мне, действительно, всегда везло на талантливых исполнителей. С Наташей мы вместе учились и работали в Кировском театре во время моего первого прихода туда, так же как с Г. Комлевой, К. Федичевой, И. Колпаковой, с Л. Семенякой, которую когда-то выгонял с репетиций за недисциплинированность… Работал с совершенно потрясающими мастерами-москвичами Н. Сорокиной, Н. Тимофеевой, Н. Фадеечевым, Ю.Владимировым, Б. Акимовым, А. Годуновым и многими другими. Потом, уже во второй свой приход в Кировский я брал в труппу А. Асылмуратову, Ю. Махалину, Д. Вишневу, С. Захарову… Мне довелось помогать организации приезда в Питер моих иммигрировавших однокашников Наташи Макаровой и Рудольфа Нуреева. Всех не назвать, но ярких встреч в моей жизни было много. Об этом, кстати, я пишу в своей книге, которая скорой выйдет в свет.

– А что послужило толчком для написания книги? Это мемуары?

– Не знаю, можно ли ее так назвать. Я никогда не собирался писать мемуары. Просто в определенный момент жизни, когда я отстранился от Мариинского театра и стал жить чем-то еще, у меня появилось время для чтения. Что увлекает? Книги, написанные интересными, незаурядными, знакомыми мне людьми. В какой-то момент подумал, сколь интересна моя собственная жизнь, вспомнил, с кем встречался: Дж. Баланчина, М. Шагала, Дж. Версаче, С. Дали, А. Хачатуряна, И. Моисеева, М. Габовича… Личности, титаны и этот ряд можно продолжать и продолжать. Да и время мое легендарное – война, пятидесятые, крах идиотической коммунистической системы, стык эпох… Я стал просто наговаривать свои мысли, воспоминания о людях, о встречах, о времени на кассеты, а потом дал их моей однокашнице Марине Ильичевой на расшифровку. Вот так все вышло – естественно, без нажима.

– В жизни бывает всякое – обиды, непонимание, предательство. Вам это тоже знакомо. Не было искушения в своей книге щелкнуть кого-нибудь по носу, поквитаться?

– Нет, ни с кем сводить счеты не хочу, хотя в жизни, действительно, пришлось столкнуться с разными проявлениями человеческой натуры, не всегда красивыми. Меня часто обижали, и далеко не всегда за дело.

– Ваш сын готов поддержать фамилию, он уже проявляет интерес к танцу?

– Еще как проявляет. Впервые своими глазами вижу, что такое гены. Во-первых, у него совершенно фантастический слух. У меня никогда такого не было. Во-вторых, неутолимая жажда двигаться, танцевать. Что-то потрясающее, мы с женой просто диву даемся. Конечно, если с годами это стремление не пропадет, мы ему препятствовать не будем. Но, честно говоря, не хотелось бы видеть его в балете. Мы-то знаем, какой это тяжелый труд, сегодня особенно недооцененный.