СНЕГУРОЧКА ХХI ВЕКА (окончание)

Дирижеру Н.Алексееву, задававшему порой слишком медленный тяжелый темп, придававший «квадратность» музыкальному движению, простроенному Римским-Корсаковым на текучей метроритмике, не удавалось избежать моментов расхождения солистов и хора с оркестром. И, если последнее обстоятельство не представляется катастрофическим, учитывая некоторые особенности ситуации акустической премьеры зала, то общее малокрасочное звучание оркестра, причудливо уклоняющегося от прихотливой игры тембровых красок, от стремительного движения развивающейся переменной мелодики - не давало возможности доминировать вечно обновляющейся объемной звукописи партитуры в условиях зрелищной экспансии спектакля.

Сценическое пространство осваивалось прежде всего как живописная среда и акценты действия попадали в «ударные» видео-картинки, призванные расширять объем увиденного до мифологической полноты: картинка благоденствия золотого царства Берендея со светящимся на престоле, словно чаша Грааля, магическим символом Ярилы, картинка сошествия с ладьи Мизгиря, словно Лоэнгрина, к которому с двух сторон простраивлись восходящие линии поющих хоров, или напряжение солярной энергии в финальной сцене III акта, где тесное, «жаркое» теремное пространство, хранившее символ Ярилы, зажигалось золотым огнем заката, и царь Берендей проходил сквозь этот «огонь», олицетворяя божественную энергию солнца.

В этом видео-контексте, вопрос, что поют, волновал постановщиков, видимо, меньше. Разобщенные маловыразительные дуэтные сцены Мороза и Весны, Леля и Снегурочки иногда вдруг окрашивались напряженными, выстроенными подробными реалистическими красками, буквально по-мусоргскому, диалогами. Предпринятые артистические усилия прорывались отдельными фрагментами вокальных удач. Мифологический вокалист Лель, который в противовес вечно-старому, вечно-мудрому царю Берендею (исп. М.Галиахметов), сладостно-задушевному в прослушивании девичьих жалоб «сказывай, сказывай», и сладостно-равнодушному к гибели Снегурочки и Мизгиря: «печальная кончина… и смерть…тревожить нас не могут», - представлял, по сути, тип вечно-юного, вечно-прекрасного певца, музу самого Ярилы, выступая в спектакле в странноватом женоподобном, но крайне аморфном образе, и в исполнении Е.Новак единственный раз смог заворожить колористической кульминацией звучания двух меццо-сопрано в любовном дуэте с Купавой. Темпераментное исполнение Е.Евсеевой роли Купавы, буквально пылающей не только маковым платьем, но и жаркой пустоватой страстью сначала к Мизгирю, а потом, аналогично, и к Лелю, выделило ее в вокальном кругу исполнителей сочной, разливающейся «жирным» потоком звучности манерой исполнения. Мизгирь (Н.Казанский) вел свою партию с романтической горячностью и с оттенком мелодраматизма, но имел плоские акценты типажа «гостя с юга», поставившего себе целью добиться бледнолицей красавицы, отсюда и смысловые акценты: «страшен – это правда», «ты должна заплатить за унижение».

Снегурочка - мифическое существо, проникающее в мир людей сквозь тонкую ткань мистического сознания и отсылающая к прелестным образам русалок, сильфид, ундин, предстала в спектакле в исполнении И.Самойловой несколько инфантильным, пугливым существом, бесшумно двигающимся по сцене и с каким-то застывшим, потусторонним интересом наблюдавшим за происходящим вокруг: это эгоцентрические страсти Мизгиря, торгующегося за любовный продукт, эмоциональные аффектации Купавы, с легкостью меняющей объект любви, равнодушие Леля, остановившего свой холодный взор на Купаве, бурлящие своей жизнью, «мохнатые» в своих тряпичных одеждах, берендеи. Что привлекло ее в этом странном, словно искривленным в зеркале, человеческом мире? В дуэте с Берендеем звучит тема «узнавания», понимания «неземного» друг в друге. Темой Снегурочки в спектакле становится не желание испытания человеческой любви, а добровольное жертвоприношение, очистительное прохождение сквозь огонь. Жертвенный венец надела ей на голову Весна. Сцена таяния Снегурочки превратилась в козырной видео-клип спектакля, где световая проекция, направленная на Снегурочку, вибрирующим лучом расщепляла объем и контуры ее фигуры, дробя и измельчая, превращая ее образ в мерцающий и переливающийся, постепенно исчезающий фантом. Вокальная линия Снегурочки была выведена наконец к идеальному союзу с оркестром и звучала в этой сцене с гибкой, интонационно выверенной кантиленой, завораживая нежным одухотворенным сопрано.

Финальное шествие всех берендеев на авансцену с громким гимном «Свет и сила, бог Ярила», оглушило жестким «армейским» tutti всего музыкального состава и ярким ударом световых проекций по зрительским рядам, намеренно подчеркивая жанр спектакля как оперного шоу.

Очевидно одно: модель тотального зрелищного театра, основанного на синтезе всех новейших технологических средств и создающая, по сути, эклектичную, выстроенную по законам видео-ролика арт-продукцию, применительно к опере превращает даже первичные по своему генезису смыслы в клише, и неизвестно, может ли когда-нибудь на этом пути быть достигнута мистическая целостность оперного спектакля.

И.Муравьева