- Есть какие-то партии, которые вам хотелось бы танцевать здесь, а пока не получается?

- Конечно, есть. Если оценить сложившееся положение, у меня явно не очень большой яркий и масштабный репертуар для того, чтобы что-то обо мне говорили, но обо мне упорно говорят. Я смотрю на это с легкой иронией. Вообще, отношусь к себе очень несерьезно, потому что если я позволю себе серьезность, наверное, надо будет уйти из балета.

- Не боитесь так и остаться на вторых ролях, пусть о вас и будут говорить?

- Если я вторую роль могу сделать так, так что о ней пишут, как о первой… Моя задача – выжать все, что можно, из того, что есть. Я не тот человек, который будет разводить грязь, чтобы перейти со ступени на ступень. Не могу себе этого позволить, не могу взять и через что-то переступить. Так что всему свое время.

- Времени много еще осталось?

- Когда время начинаешь считать, задумываться, сколько тебе лет, сама себя ограничиваешь. Пока такого нет.

- Для вас какая оценка важнее – собственная или внешняя?

- К внешней оценке я не всегда отношусь со стопроцентным доверием. Есть очень много подводных течений, и ты иногда понимаешь, что какой-то человек не скажет правду, потому что не может себе это позволить. Самые главные судьи – это я и, наверное, мой педагог Татьяна Николаевна Голикова. Мы имеем право ошибаться, можем что-то понимать или недопонимать, доделать или не доделать, но это наша работа, и оценить ее объективно, наверное, можем только мы. У других людей примешивается какое-то личное отношение, очень мало кто способен отделять артиста от человека.

- А надо?

- Обязательно. Сценический образ – это совсем другое. Артист может быть настолько в роли, играть то, чем он не является вообще, что нельзя выйти и сказать: надо же, вот такой он в жизни. Я абсолютно точно не такая, какой меня видят многие люди. Порой очень забавно наблюдать, когда на меня вешают определенные ярлыки. Особенно это было заметно после того, как я станцевала Императрицу в «Русском Гамлете»: многие подумали, что я и в жизни способна на то, чтобы выдумывать глобальные интриги… Для меня это было каким-то шоком: я ничего не делала, кроме как исполняла партию Императрицы - там от меня самой практически ничего не осталось. Это был продуманный холодный актерский расчет: много времени на подготовку, и когда изначально направляешь себя правильно, роль постепенно сама складывается.

Есть одна партия, которая абсолютно мне соответствует: не было ничего другого предложено - оставалось только выйти и быть собой. Это Рамзея в «Дочери фараона». Только что нет надо мной госпожи никакой.

- Зрители как к вам относятся?

- Я бы сказала, очень хорошо. Есть огромный круг людей, которые меня любят. Даже в театре: на любой ярус придешь, любая бабушка-билетерша знает кто я, всегда со мной разговаривают, всегда счастливы меня видеть.

- А «профессиональные» поклонники, клакеры вас поддерживают?

- Я от них отошла. Мне непонятно присутствие этих людей рядом с артистами. Они претендуют на то, что они – часть театра, но я не вижу в этом элементарной любви к искусству. Я не понимаю, когда человек сначала кричит артисту «браво», а на выходе говорит, что тот станцевал ужасно. Мне это неприятно. У них нет уважения и любви к артистам, мы для них – быдло, люди низкого сорта, ничего из себя не представляющие. Про нас можно распускать сплетни и говорить что угодно, а потом прийти и начать «поддерживать». Я не понимаю эту неискренность: если человек тебе не нравится – не кричи ему «браво», выражая поощрение, ведь это определенная оценка того, что ты увидел: зачем лгать себе самому, лгать артисту. Еще хуже, когда артист начинает лгать сам себе: вот, я выйду на сцену, и мне никто не крикнет «браво», при этом все выезжают за границу, где это нормально воспринимается.

- Если рядовой зритель, не специалист, пришел на балет – как ему сориентироваться?

- Совершенно не обязательно ломать голову над вопросом, нравится тебе или не нравится, хлопать или не хлопать. Я вообще за то, чтобы вести себя естественно. Я прихожу иногда в драматический театр – мне нравится спектакль, как он поставлен, но мне не нравится, как играет актер, потому что он кричит со сцены. Когда у человека монолог, разговор с самим собой, а он начинает просто орать на публику – мне это неприятно. Другое дело, что актер не всегда соответствует шкале режиссера, и не всегда может донести замысел.

- Как вы оцениваете, вы как артистка удобны для режиссера, постановщика? С вами легко работать?

- Если мне балетмейстер предлагает точный балетный материал для ног, при этом давая определенную свободу действия мне как Маше Александровой – думаю, да, со мной легко. Определенная проверка была со «Светлым ручьем»: мне очень легко работалось с Алексеем Ратманским, когда он ставил балет, но мне невыносимо было работать с художником, когда он придумывал костюмы, совершенно не слушая артистов. Поняла, что я – хуже некуда, и со мной лучше не общаться.

- Вы довольны работой в «Светлом ручье»?

- У меня остался знак вопроса, ощущение, что что-то не завершено. Это эксперимент, и для раскрутки новой сцены очень удачный вариант.

- Насколько это серьезная работа для театра, для солистов в смысле искусства?

- Для артистов, даже хороших профессионалов, уверенно танцующих классику, там есть очень сложные вещи. В первую очередь - выйти на сцену и быть самим собой. Я сначала обрадовалась, когда мне сказали, что у меня роль классической танцовщицы, а потом поняла, что я же здесь еще и человек. Это очень человечный балет, потому что в нем присутствуют не какие-то стереотипные сказочные герои, когда артисту не позволяется вложить свою изюминку, а живые люди. Сложнее всего оказались простые человеческие реакции: вот, наставляют на тебя ружье – не надо при этом играть, что «вот, на меня наставляют ружье, оно сейчас пальнет!..», надо просто отреагировать нормально. Или я всю жизнь на сцене ходила с носочка, а тут мне надо было надеть мужской костюм и пойти на сцене с пятки – оказалось, очень тяжело. Я очень много для себя вынесла и в том плане, что надо быть естественной в любых ролях, чтобы ты ни танцевала.

- Вам это удается?

- В большинстве случаев мы на сцене строим образ, что-то изображаем, мы должны что-то в себе воспитать, касающееся роли. Императрицу в «Русском Гамлете» я станцевала в двадцать один год - это была роль, которую я продумывала в течение трех месяцев. Для меня был чрезвычайно трудный хореографический текст, очень сложные неординарные дуэты.

- Вы жалеете, что этот спектакль не идет в театре?

- Я не привыкла жалеть о прошлом, потому что я не могу его изменить. Больше думаю о настоящем, потому что именно в эту минуту я способна изменить свое будущее.

- Вы отслеживаете, что говорят про вас, про других исполнителей? Прессу читаете?

- Иногда бывает интересно почитать, как журналисты видят балет – это очень забавно. Например, читая статьи о «Светлом ручье», я смеялась в голос. Я не поняла безумного восторга публики: такой генеральной репетиции – бурной и восторженной - в жизни не видел, народ чуть ли ни кинулся на сцену. Возникло ощущение, что мы сделали что-то «супер», хотя мне так не казалось.

- Вы не разделяете этих восторгов?

- Мягко сказать, я была очень удивлена - такого не ожидала. Может быть, я была раздосадована историей с костюмами, потому что полностью увидела их только на премьере. Вы не представляете, что это значит для человека, который привык продумывать образ заранее. Мне казалось, что еще чуть-чуть, и я сойду с ума. Это было ужасно, и мне хотелось, чтобы уже поскорее все прошло.

- Костюмы-то получились ничего…

- Да, но они шились в Питере, а мы были в Москве, и какими они будут, я себе даже представить не могла.

- А про какие-то другие балеты вы читали прессу? Например, про «Раймонду»?

- С прессой по «Раймонде» я вообще не согласна. С тем, что это все плохо, скучно, что это страшная архаика и вообще ужасно. По мне так ни одна труппа мира этого не станцует никогда на таком уровне, как это сделали мы. Может быть, зритель ждал чего-то более радостного и веселого, но «Раймонда» не исполняется с безумным восторгом.

- Пресса как-то влияет на зрителя, на театр, на артистов?

- Московская пресса, мне кажется, нет - автор решает задачи газеты, в которой работает. Во всяком случае, нашу прессу не ждут так, как ее ждут на Западе. Не могу сказать, что там пресса больше значит для театра. Когда мы возили «Баядерку», о ней тоже не очень хорошо писали – им просто не нравится Григорович, не хватает пантомимы - тем не менее, она прекрасно проходит, ее везде раскупают, и полные залы, и восторг публики просто невозможный.