- Вы помните первый балет, который увидели?

- По-моему, это был «Конек-горбунок» в Театре Станиславского. Помню, очень долго задавала маме вопросы, связанные с этими конями - что-то меня волновало, какое-то несоответствие. Мне было года четыре, наверное.

- Серьезно заняться балетом было вашим решением или родителей?

- Мама отдала меня в хореографический ансамбль «Калинка», дававший очень хорошую профессиональную детскую подготовку. Как-то раз я посмотрела по телевизору передачу про Вагановское училище и поняла, что следующая ступень – учиться, и не просто танцам, а именно балету. Я до сих пор помню свое ощущение, когда это понятие в меня вошло, и я осознала, что хочу этим заниматься.

- Как вы представляли свою будущую работу и себя в этой работе?

- Хотелось просто танцевать. Единственное, о чем мечтала с детства – Большой театр, никакого другого я себе просто не представляла.

- Учиться вам нравилось?

- Балету – да: я поняла, что могу танцевать весь день. С остальными предметами было сложнее, потому что за пятнадцать минут перемены переключиться от класса к математике получалось плохо. Для меня было шоком, когда в первой четверти я получила за диктант по русскому языку четыре/кол – не могла совмещать балетные и общеобразовательные предметы. Для детей это безумные нагрузки – с девяти утра до шести вечера пять дней в неделю.

- Во время учебы будущая карьера стала четче прорисовываться?

- Я никогда не думала, что балет – это карьера. Когда была маленькая, у меня даже мысли такой не было.

- А сейчас есть?

- Мне нравится танцевать. Я этим занимаюсь не потому, что мне надо кому-то что-то доказать. Понимаю, что сейчас сложное время в театре, но ничего не могу с собой поделать.

- В чем сложности?

- У нас в театре сейчас кризис власти, мне кажется. Мы оказались в немного странной ситуации, когда театр – для буфета, для обслуживающего персонала, а не для артистов. Не очень уютно в том смысле, что придет любой новый начальник, и он вправе отменить все то, что артист делал до него. Хотя у нас есть шутка, что они уходят, а мы остаемся.

У нас в принципе создана очень хорошая система репетиций и подготовки – даже без руководящего звена балет сможет существовать и выпускать спектакли. Начальство должно вызывать уважение, чтобы артист понимал уровень, ниже которого нельзя опуститься. Руководитель должен управлять не отдельно взятым человеком или бороться с отдельно взятым человеком - у него совсем другая задача. Мы смотрим со своей частной позиции, а он должен видеть все в масштабе, думать за всех… Просто обязан, иначе не может связать все в одно целое.

Я проработала в театре шесть лет, за это время сменилось уже три руководителя. Это тяжело, потому что нет стабильности, и ты все время оказываешься в положении, когда должна что-то кому-то доказывать. Это уже не искусство. В других театрах, если ты начал танцевать какую-то партию, тебе ее и дают, у нас пробиться на такой уровень очень сложно - получают что-то единицы.

- Разве не в этом конкуренция?

- Это не совсем конкуренция, здесь что-то другое примешивается: вопросы иерархии, отношения руководства, решений на уровне «нравлюсь – не нравлюсь», много субъективности. Мне кажется, в нашей системе что-то отсутствует или, наоборот, чего-то слишком много.

- Все в театре в таком положении находятся?

- Кто-то в большей, кто-то в меньшей степени, но появились такие вещи, которых раньше не было. Иногда на первом месте оказывается не творчество, а финансовая сторона: грубо говоря, люди могут заплатить и что-то получить. Я их не осуждаю – каждый пробивается как может, но если система это позволяет, значит, в системе что-то не так. В моем понимании, конкуренция должна быть только здоровая - когда люди ценят друг друга, знают, у кого какие сильные и слабые стороны, и занимаются творчеством. Иначе начинается топтание друг друга ногами, подобно зверькам. Это ведь не спортивная борьба – там все проще: кто прибежал первым, тот и победил. Это – искусство, здесь все немножко сложнее, немножко по-другому: ты можешь иметь не столь блестящие природные данные, но «брать» зрителя чем-то другим, хотя техническая сторона никогда не должна отставать. В спорте может быть только один лидер, а в балете должна быть плеяда звезд.

- Балет Большого театра – это работа или это искусство?

- Балет вообще - искусство. А в частности - сейчас время такое, что искусством быть очень сложно везде – и в балете, и в драматическом театре, и в кино. Вроде как бы искусство, но, с другой стороны, мы делаем деньги. Где-то что-то пробивается, и ты понимаешь, что это талантливые вещи, это здорово и интересно, но в целом ситуация не очень хорошая. В наше время истинное искусство популярным, к сожалению, наверное, быть не может.

- Балет ограничен в смысле репертуара? То есть новая роль для артиста, для балерины – это роль в старом спектакле, или должны новые спектакли появляться?

- Я вообще за то, чтобы работы было много. Наша труппа самая большая в мире - около двухсот человек, а репертуар не очень большой. Мне не нравится, что определенные балеты, которые мы должны танцевать, у нас идут редко. Очень много «Жизелей» и «Сильфид» - я не против, хорошие спектакли, но мы можем делать масштабные полотна, которые в мире не может себе позволить никто. Должны появляться и новые работы: они хороши тем, что заставляют по-новому увидеть артиста, раскрыть в нем то, что никто и не представляет.

- Об этом должен думать артист или постановщик?

- Об этом должен думать руководитель. Артист – эгоистичная личность, он думает о том, как ему станцевать ту или иную партию, как он будет в ней существовать. По идее, он должен знать о себе все, и понимать очень точно то, что непосредственно его касается - нельзя распыляться и обращать больше внимания на соседа, а руководитель должен позаботиться о том, как артиста можно лучше показать.

- Вы бы хотели, чтобы балет поставили специально на вас?

- Да. На втором году моей работы в театре Йорг Маннес ставил балет «Перипетии любви» - камерный, немного философский, а я еще была очень молоденькая, не очень получилось. Мне бы хотелось еще раз поработать с Алексеем Ратманским, очень нравилось работать с Борисом Эйфманом. Интересно было бы что-то сделать с Джоном Ноймайером, Наче Дуата… Но что об этом говорить…

- Вы довольны своим положением в театре?

- Не могу сказать, что я им недовольна. Я - Маша Александрова, у меня есть тот репертуар, который я танцую, и это судят зрители и критики. Я не ставлю сама себя в какие-то рамки: кем я хочу быть и кто меня как оценит.

- А обиды какие-то есть? Что-то вам не дали в театре…

- У меня нет времени обижаться. Если я захочу, могу что-то станцевать не здесь, а в другом месте, сейчас такая возможность существует.