- Почему Вы выбрали пение? Кого Вы считаете своими учителями?

- Пение… Моя мама была певицей, бабушка была певицей и, вообще, все дома пели. Я тоже пел буквально с полутора лет. Причем я зарабатывал на этом, то есть был профессиональным певцом, не оперным, конечно. Для меня писали песни, и я почти каждый день исполнял их по телевизору. Но я ненавидел пение, потому что из-за этого у меня не было детства. Я много ездил по Союзу, по социалистическим странам, почти каждый день во Дворец пионеров приезжали какие-то гости, а я был среди тех пяти–шести человек, которые своим пением представляли советскую страну.

Потом я ушел от всего этого и довольно успешно стал учиться искусству драматического актера. Я играл в театре Михаила Туманишвили, снимался в нескольких картинах у Васадзе и Шенгелая. И как-то, когда я учился на втором курсе театрального института, меня заметил Зураб Анджапаридзе и уговорил меня играть с пятикурсниками спектакль «Трехгрошовая опера» по Брехту - там все и началось.

Консерваторию я заканчивал у Гочи Бежуашвили - и это мое ВСЕ. Ведь тогда, когда было особенно тяжелое время: в городе не было света и отопления, люди ходили, искали возможность заработать, чтобы прокормить семью, именно в это время я приходил к нему домой, и мы в этих условиях - без света и тепла, сидели в куртках и ушанках и занимались.

Уже потом был Большой театр, где я тоже занимался. Но, конечно Гоча Бежуашвили – мой самый главный педагог.

- А в Большом ведь Вы начинали вместе с Феранцем?

- Да. Мы очень уважали друг друга и до сих пор остались друзьями. В тот момент так случилось, что я пел на сцене Большого театра среди лауреатов конкурса, он дирижировал, и ему понравилось то, что я делал. Он пригласил меня в Большой, и я благодарен ему за это. Хотя ведь до того момента у меня уже было приглашение от Гергиева, и я пел несколько спектаклей в Мариинском (они, кстати до сих пор, когда я там пою, пишут, что я солист Мариинского театра). Но все-таки я очутился в Большом. Хочу с благодарностью еще назвать хорошую и известную певицу Троицкую, которая помогала мне сделать гастроли в Москве, а потом и за рубежом.

- Cегодня с какими дирижерами Вы хотели бы поработать?

- Не знаю, ведь почти со всеми я пел: с нашими – Гергиевым, Федосеевым, Ведерниковым, со всеми на Западе, кроме Левайна и Зубина Мета. Но честно скажу, что вот сейчас поработать с кем-то, чтобы, допустим, он мне что-то дал или узнать что-то от него, - такого уже нет. Есть желание спеть еще раз, но это не какая-то особая мечта.

- А как у Вас складываются отношения с партнершами на сцене?

- Вообще, сегодня что-то меняется в нас и в театре в целом. Партнер становится как бы объектом, от которого можно отталкиваться и показывать себя. Здесь уже идет разговор о том, что партнер и партнерша, каждый и вместе, должны добиваться успеха у зрителя. Сейчас настолько все начали тянуть одеяло на себя, что в чистом виде партнерства на сцене уже не существует.

В последнее время пел со многими и очень интересно. С кем-то, может быть, лучше, приятнее, но так, чтобы сказать, вот… Пожалуй, Маквала Касрашвили, которая тридцать лет на сцене. Удивительный факт - может, это серьезный опыт, может, талант, но, когда стоишь с ней рядом, то возникает особое ощущение, оно так поддерживает, и такая энергетика идет от нее, что понимаешь - партнерство еще есть.