Но сейчас уже так и не ставится опера, чтобы переплетались эти чувства, какие-то партнерские отношения. Все очень разбросано. Тем более, за рубежом. Там все тянут одеяло на себя, и, надо признаться, я, наверное, делаю тоже самое. Впрочем, как бывший драматический и киноактер я стараюсь быть корректным: помогаю, поддерживаю сзади, если вижу, что трудно, но поддерживаю, скорее, как мужчина, чем партнер.

Опять же режиссеры ставят спектакли не ради искусства, а ради того, чтобы раскрутить себя, ставят в таком ключе, чтобы потом много говорили: плохо или хорошо – не важно, главное, чтобы говорили. А из этого уже ясно, что искусство страдает.

- Режиссеры-постановщики. С кем Вы чувствуете себя как рыба в воде? В чьих спектаклях Вам по-настоящему удобно?

- Исходя из моего телосложения, для меня лучшие режиссеры те, кто мыслят от музыки. Это я подчеркиваю потому, что я не очень подвижный и вообще не очень люблю бегать по сцене. Но, к сожалению, за рубежом приходится это делать, потому что там люди платят очень много, и им надо, чтобы все было очень выпукло и чтобы было видно, что режиссер поработал. Мне же лично это на девяносто процентов мешает. Хотя, есть Хуго Деана - самый-самый раскрученный сейчас режиссер, я два раза встречался с ним в Мадриде на открытии мадридского театра и пел в Ла Скала его «Самсона». Я ему всегда говорю «да», потому что знаю, если он начинает придумывать что-то еще лучше, нам от этого будет только хуже.

В принципе, мне нравится, когда постановка классическая, когда все проходит через музыкальные и эмоциональные аспекты, а не через вымыслы режиссера.

К счастью, этого нельзя сказать про дирижеров, потому что у них все запечатлено в «точках» и нюансах - что и когда они должны делать. Конечно, они все подходят по-разному, но невозможно уйти от «точек» и ритма композитора. Если им дать свободу, думаю, они тоже бы натворили.

- Кого из композиторов Вы хотели бы спеть, но не спели?

- Я никогда не пел на сцене Моцарта – как-то сразу перешел на более тяжелый репертуар. Мало пел Беллини, не пел Доницетти. Не говорю уже о барочной музыке. Хотя не знаю, спел бы я эту музыку с удовольствием или нет. Хотелось бы спеть немецкий репертуар, но знаю, что мне будет тяжело. Вагнера. А Штрауса, пожалуй, нет. Эта музыка недоступна мне, не чувствую: головой анализирую, но … Может быть, продирижировал бы Штрауса «Саломею» с удовольствием, но петь…

- А что, есть такие планы?

- Нет, нет, я дурака валяю. Это особый дар. Другое искусство. Зачем еще раз доказывать, что вокалисты только поющий народ.

- Что Вы сейчас поете в Большом театре?

- В Большом я пою очень мало спектаклей, они оговорены в контракте. Но здесь возникает другой момент: очень часто меняются планы, мы ждем спектаклей по полгода, так как народу много, а постановок мало. Моего репертуара нет, да и меня здесь часто нет. Мог бы, к примеру, спеть «Адриену», но уже раньше договорился о спектаклях в Дрездене, и так вышло, что сроки совпали, а ведь больше для меня сейчас репертуара в театре нет. В январе буду петь «Бал-маскарад». В 95-м – 98-м годах я очень много пел в Большом: «Лючию», премьеру «Травиаты», премьеру «Аиды», «Норму». Пел много и, может быть, даже надоел людям - я думал на эту тему, сейчас пою здесь очень мало. Это очень тяжело.