- Пели бы больше, если бы репертуар Большого позволял?

- Конечно, сто процентов, сто процентов. Потому что здесь есть возможность петь разные оперы. Ведь, если ты уезжаешь на контракт, то вынужден петь одно название весь месяц, а здесь есть возможность петь разный репертуар, и это не только поддерживает форму, но и позволяет работать разным точкам в мозгах.

- Что бы Вы могли вообще сказать о репертуаре Большого театра? Хотелось ли вернуть что-нибудь из того, что уже не идет?

- Я вернул бы «Норму», вернул бы «Трубадур», «Силу судьбы» – то, что было. Конечно, должны идти Бизе, «Паяцы», «Сельская честь». Это очень хорошая музыка на любой вкус, и такая опера должна идти. Ведь репертуара у нас практически нет.

Надо ведь понять, что, конечно, Россия – это русский театр, но для девяносто девяти процентов населения мира из тех, кто разбирается в этом или хотя бы мыслит чуть-чуть в этой сфере, Большой театр – это мировой театр, а не местечковая сцена. Есть театр Станиславского, Новая опера, там можно репетировать. Как в Англии есть National Opera, и есть Ковент-Гарден. То же самое Большой театр – это Ковент-Гарден, это наш Метрополитен-опера, если не больше. Так что делать из этого театра русский театр…

Возможно, некоторым кажется сейчас очень выгодным продавать свою музыку и свой продукт, ведь, конечно, лучше получается своя музыка. Да и для Запада это интересно. В каком-то смысле это, может быть, оправдано и стратегически, но, боюсь, чтобы мы не потеряли совсем певцов, которые могут и хотят петь другую музыку. Это очень серьезный вопрос: ведь то, что уйдет, потом не вернешь.

Уже сейчас, когда я начал преподавать по приглашению Ростроповича и Вишневской, я встречаюсь с одними и теми же проблемами – поют только русский репертуар, а другой репертуар не могут петь. То есть, голос настраивается только на одно - а ведь мы должны иметь как минимум четыре-пять вариантов звукоизвлечения, десять стилей и десять мыслей: исходя из ситуации, исходя из условий, исходя из музыки, - как компьютер должен выдавать, что лучше для текущего момента, для этой музыки, для этого конкретного момента. А у нас одна школа, одно мышление. Ведь, конечно могут, но не занимаются техникой в консерватории. Пришел парень и поет только на русском. «Почему поешь на русском, давай на итальянском», - не может спеть, поет только по-русски, даже итальянские арии. Если так будет продолжаться, скоро либо некому будет петь, либо все будут петь по-русски. Все это сложно. Ведь у нас другая подача, другая речь, другой стиль, другое мышление.

- А что в этом смысле дают Большому театру заимствованные спектакли – «Адриена» и «Сила судьбы»? Способны ли они менять ситуацию с репертуаром?

- Это зависит от стратегии театра, от финансов. Видимо это происходит из-за того, что в финансовом смысле сейчас оперный отдел находится в более в тяжелом положении, чем балет. Может быть, спонсоров находить более тяжело или возможно идут поиски каких-то новых форм работы. Это нормально, я думаю. Я сам участвовал за рубежом в нескольких заимствованных постановках. На Западе есть и другая практика: несколько театров по контракту вкладывают деньги и делают спектакль, а потом тот, кто больше платит, начинает. Нам пока трудно к этому привыкнуть, мы не до конца перешли на этот режим работы, прежде всего потому, что цены слишком разные: там платят одну цену, а здесь совершенно другую. И если ты где-нибудь споешь восемь спектаклей, то чувствуешь себя нормально, потому что у тебя нормальная сумма. А здесь петь восемь спектаклей, значит петь приблизительно в течение месяца, при этом месяц петь никак не получается - просто нет репертуара. И хотя я обожаю петь в Большом театре, пока, к сожалению, это мало реально. Если будут деньги, думаю, и наши постановки будут. Посмотрим. Ведь был уже какой-то прорыв, ренессанс на несколько лет. Не знаю, что тогда за деньги были - голубые, красные, серые, но они были. И спектакли ставили. Не платили, правда - по инерции платили мало. Но хотя бы сделали несколько прекрасных спектаклей.