- В Мариинском качественно изменился репертуар, когда они начали ставить Вагнера, Штрауса. В Большом возможен такой репертуар?

- В этом смысле мы очень отстаем. Но ведь питерцы могут петь, почему в Москве нет? Надо же развиваться. Гергиев очень смелый и никогда не боялся, что кто-то будет его ругать. Потому что он – Гергиев. Гергиев - это явление. Главное, что он смелый, смелый как дирижер и как человек, потому что очень тяжело перепрыгнуть через традицию, через незнание других. И он должен был сам быть очень сильным в этой музыке и для этого сам воспитывать себя. Невозможно быть гениальным в какой то сфере, если ты не заходишь, не трогаешь, не учишь, и не занимаешься этим. Надо делать второй раз, третий, четвертый, десятый, пока это не станет доступнее людям. Ведь, к примеру, десять лет назад, если бы русскому человеку предложили есть сырую рыбу, он, наверное, умер бы от рвоты, но сейчас у нас очереди на суши.

Вообще, культуру надо воспитывать, и делать это надо на хорошем уровне, только тогда что-то воспринимается. К сожалению, у нас этого не умеют. И это главная беда. Ведь, как я читал, до революции, даже в Тбилиси, я уже не говорю о Москве и о Санкт-Петербурге, приезжали известные люди, очень известные, звезды первой величины и пели в театрах. Как они могли петь, если эти оперы не существовали? Значит ставились. Мы не знаем, какие оперы ставились, и насколько был интересен и многообразен репертуар, но стратегия была такова, что театр давал возможность приезжать известным людям и петь. А сейчас, если мы вдруг захотим кого-то пригласить, что они споют? Разве что приедут наши и споют что-то.

Я хорошо помню, как, когда я был студентом в 89-м году и присутствовал на пресс-конференции в Центральном Доме Актера (была организована встреча с Ла Скала, а я не пропускал тогда ничего, в прямом смысле жил в театре, ночевал там), так вот Гене Димитровой задали вопрос: «А почему, Вы, вообще-то, наша, а не приезжаете? – А что у вас петь? у вас ничего нет». Это был 89-й год, то есть уже тогда были проблемы. И это проблема, конечно, не только сегодняшнего дня.

- Сейчас открывается новая сцена Большого театра. Может, здесь произойдет какой-то прорыв? Какие постановки Вы лично рекомендовали бы для новой сцены?

- В первую очередь, «Дон Жуана». И, хотя это не совсем моя музыка, я пою другой репертуар, но представить, что в Большом, вообще в Москве, в центре столицы, не было «Дон Жуана»! Не было Моцарта! Ведь нет такого другого. Он general. Он – уникум. Никто столько не написал. Все! кроме, пожалуй, балетов. Но нашим дирижерам это не интересно, потому что они не проходят это в консерватории. Они не воспитывались на этой музыке и не знают ее, не знают этот источник – вот проблема. Может быть, поэтому студенты и не поют на другом языке. А знаете, почему – потому что сами педагоги плохо знают и не могут поправить. Что можешь поправить, когда сам этого не знаешь: не только язык - психологию не понимаешь.

Поэтому дирижер, конечно, должен очень сильно развивать себя театрально. Допустим, почему у меня вызывает уважение и интерес Ведерников. Во-первых, это человек, который говорит на нескольких языках и может не только общаться, но и корректировать. Во-вторых, он многогранен. Он предлагает разную музыку. Когда он начал ставить «Адриену Лекуврер», многие не понимали его. Ведь это супер-музыка, это шедевр, а мы просто не знаем ее, не приучены слухом. И нужно, чтобы люди стали воспринимать эту музыку. Верди гениален, но у него все более доступно, эту же музыку надо еще пронести через себя, расшифровать, осознать. Так вот, вопреки всему, Ведерников поставил «Адриену». Сейчас у нас практически нет таких дирижеров, которые могут взяться за что-то интересное и незнакомое, а ведь надо как-то растить певцов и зрителей. Надо развивать свой ум, менталитет в целом, а не какую-то его часть.

- Вы в России, кроме Большого, поете еще где-нибудь? Гастролируете по стране?

- Практически нет. Пою в Питере, но это столица. Для меня Россия – это Тува, Сахалин. Туда я не езжу. Не приглашают. Видимо боятся, что я очень толстый и много потребую, возможно, даже знают мой гонорар. Конечно, у них денег нет, и они, видимо стесняются. Но я ради чего-то серьезного готов, может быть, поехать бесплатно. Больше скажу: я пел девятую симфонию на юбилее филармонии, и мне предложили за выступление двести долларов. Я сказал, хорошо, но давайте я лучше бесплатно спою. Не потому, что для меня двести долларов не деньги, просто есть какие-то моменты, когда лучше отказаться, отдать свой дар этому делу. Поэтому я спел бесплатно, я много раз это делал и буду делать. Когда я приезжаю в Грузию, в Тбилиси, то, естественно, я там пою бесплатно. Это нормально. Если все делать только за деньги, то это уже испорченный человек, это конец. Серьезно. Так что надо это делать обязательно. Если ты еще поешь не за деньги, значит, у тебя еще что-то горит. И это очень помогает.

- А сейчас у Вас какие-то сверхзадачи, сверхцели есть?

- Нет, я просто хочу много записываться, хотя времени делать записи на действительно хорошем, профессиональном уровне нет. Я много отказывался, когда предлагали еще в России, именно из-за нехватки времени, на Западе же надо очень много платить, там другая система. А я – гордый грузин.

Есть еще одна мечта, чисто спортивная. Так вышло, что я не пел в Метрополитен Опера. У них ведь свои взгляды: говорят, что мне надо худеть. Но я знаю, что если буду худеть, мне это будет во вред. Я не могу так рисковать. Так что это просто спортивный интерес.

Вообще, для меня главное, чтобы с семьей все было нормально, чтобы с детьми все было нормально. Такой вот я домашний.