jjj
Две жизни Павла Черных

Солист Большого театра Павел Черных выступает на сцене родного театра уже 17 лет и не мыслит своей жизни вне его стен. Однако два года назад артист потерял голос, но смог преодолеть этот барьер и сейчас, как говорит сам Павел, заново родился и готов к новым свершениям.

29 марта 2005 года Павел Черных пел партию Мазепы в Большом театре. Мы встретились в гримерке, где и общались между его выходами на сцену.

Когда вы почувствовали, что могли бы заниматься пением ?

Желание петь появилось еще в детстве. Голос просто выпирал. Мне говорили, ну что ж ты орешь. А я не орал, просто голос был сильный.

В консерватории у Вас был бас, а в Большой пришли уже как баритон. Что произошло?

Так как я родился и вырос в Москве, и к тому же папа пел в хоре Большого, то для меня просто не существовало другого театра, кроме Большого. Я вообще человек в этом смысле «деревенский» – из Москвы ни ногой. И довольно долго я чуть не плакал от ужаса, если мне приходилось ехать в другой город. Поэтому у меня был один путь – в Большой театр. Я три раза приходил туда как бас. Но каждый раз мне говорили: «Не споете ли что-нибудь повыше?». Я долго не решался, но, в конце концов, понял: «Ну что я буду носиться со своим басом, у которого нет нижних нот». Считайте, что я сменил свой голос и стал баритоном из коньюктурных соображений, чтобы попасть в Большой театр. Меня взяли. Сделать это было не сложно – верхние ноты у меня всегда были, надо было только немного приспособиться. Правда, это продлилось 15 лет и закончилось тем, что я потерял голос.

Как это произошло ?

Ведь у меня была чисто силовая манера пения. Я пел все хуже и хуже. Это не могло продолжаться вечно. Хотя все эти годы один человек вес время говорил мне: «Паша, ты не тем местом поешь. Давай, я тебе помогу». Этим человеком был Александр Филиппович Ведерников, который и подарил мне возможность начать певческую карьеру заново.

Однако, нельзя отрицать, что и сейчас Вашей певческой карьере можно позавидовать: множество партий, именитых режиссеров, талантливейших партнеров. Кроме того, Вы много гастролировали.

Расскажите како-нибудь интересный случай, произошедший с Вами на гастролях.

На самом деле, я не очень много выступал за границей. Никогда не любил прослушивания – на них у меня просто голос перемыкало! Не то чтобы я волновался… но опять же пел тогда неправильно. Поэтому, в основном выступал я в Большом или с Большим. Но был один случай, который запомнился на всю жизнь. В 1991 году Большой театр поехал на гастроли в «Метрополитен опера» в Нью-Йорке. На спектакле, (я пел Онегина, а Евгений Евгеньевич Нестеренко – Гремина) Евгений Евгеньевич выходит на сцену, берет меня под руку (по сценарию) и я чувствую, что от волнения его рука трясется. Но когда он запел… Я больше никогда не слышал такого исполнения партии Гремина и, наверное, никогда больше не услышу. Когда ария закончилась зал завыл, закричал, застонал и Онегину, уже на сцене делать было нечего. Но пришлось допеть (улыбается). Это было впечатление века !

А Вас никогда не тянуло за границу?

Тех, кто говорит, что не тянет, просто не берут за границу. Не будем лукавить, туда всегда интереснее поехать с материальной точки зрения. Во-вторых, пение в одном театре – это катастрофа для артиста. Поэтому, надо появляться в разных местах и все время доказывать, что ты «не верблюд». Работа с разными партнерами, дирижерами и т.д., обогащает артиста и как артиста и как человека.

И все-таки, в творческом плане Вам всего хватило на данный момент ?

Я считаю, что моя певческая карьера началась два года назад. Мне придется в несколько запоздалом, престарелом возрасте (улыбается) продолжать доказывать людям, что я что-то могу. Но и то, что у меня все еще впереди не скажу – этого никто не знает.

В таком случае, Вы верите в судьбу, Бога?

Что касается Бога, я не верю в него активно, пассивно – да. А вообще, я считаю, что вопрос о вере некорректный по отношению к любому человеку. Это настолько лично, что человек не должен говорить об этом – если Бог есть, то мы все зависим от него как лампочки от электростанции и не обязательно вступать в контакт с другими лампочками и обсуждать, какое сегодня напряжение – это не важно, электричество бежит, а лампочки горят и все.

Его величество случай, конечно, есть. Я суеверен, но не болезненно: ноты лучше не ронять, не терять и если уронил, то надо посидеть на них – так уж весь мир делает.

Как относитесь к современным постановкам, например, нашумевшим «Детям Розенталя» ?

«Детей Розенталя» я к своему стыду не видел и не слышал. Поэтому сказать ничего не могу и улюлюкать под общий гул не буду. Конечно, слышал о том, что депутаты выступили против постановки. Но огульно обругивать спектакль нельзя. Например, в театре идет прекрасный спектакль «Турандот». Однако у некоторых, коммунистический мотив в конце спектакля вызвает бурю отрицательных эмоций. А я считаю, что такие нововведения – это замечательно, это эмоции, это радость! Или, например, Сенту из «Летучего Голладнца» обвиняли в терроризме, что вообще похоже на высасывание проблемы из пальца.

Насколько я знаю, Вы исполняете не только оперную музыку. Что еще Вам по душе?

Я пою романсы и считаю это неотъемлемой частью своего творчестваа. Если кто-нибудь позовет петь духовную музыку, я, конечно, соглашусь, но пока случая не представилось.

В декабре 2003 года выступал на дне рождения автора-исполнителя бардовских песен Андрея Никольского. Исполнял две его песни, аккомпанементом служила фонограмма. Это было очень интересно с одной стороны, и страшный стресс – с другой. Пожалуй, на уровне прослушивания в Большой театр. Ведь я привык, что мне аккомпанируют живые люди и между оркестром и мной есть связь. Поэтому я неделю вдалбливал в себя новый метроритм фонограммы и ужасно волновался, когда пел.

У Вас было много преподавателей ?

Да. Мой первый педагог Большаков Алексей Алексеевич – выдающийся советский баритон. Второй – его жена. Третий – Евегний Евгеньевич Нестеренко. Очень интересные отношения, хотя и не профессиональные, сложились с Ириной Константиновной Архиповой. Познакомились в Кишиневе в 1990 году на фестивале «Мария Биешу приглашает». Потом жили в Париже в одной гостинице. Мишка (сын Павла Черных – авт.) каждое утро, попив чайку, бегал играть к Ирине Константиновне в номер. Я беру на себя смелость сказать, что мы с ней в хороших личных отношениях. Но это никогда не касалось дел в театре, протежированием меня и т.п. Мы оба люди с характерами, можем и поспорить.

Какое у Вас амплуа? В какие роли легче вживаться?

Я бы не хотел ставить на себе штамп. Я все люблю. Но, не знаю к счастью или нет, у меня больше всего фрачных персонажей. С удовольствием попробовал бы себя в качестве буффонного персонажа. А еще очень хочу в драму. Я бы мечтал что-то сделать с режиссером Петром Наумовичем Фоменко, которого я просто обожаю.

Есть ли у Вас кумиры ?

Все-таки Библия достаточно мудрая книга, и я бы отказался от слова кумиры – авторитеты скорее. Во-первых, Александр Филиппович Ведерников, которого я уважаю и как певца и как педагога. Как артист-иполнитель мне нравится Евгений Евгеньевич Нестеренко. Все из прошлого. Из нынешнего…(задумывается) я не знаю, кого назвать. (В гримерку заглядывает концертмейстер Павла Черных. Павел радостно вскакивает) Мой любимый концертмейстер и фактически моя мать в Большом театре – Наталья Петровна Рассудова, без которой я безрассудный человек (смеется).

Что слушаете в свободное время?

Голоса рабочих на своей стройке (улыбается). Музыку не слушаю. Обожаю фильм «Покровские ворота». Смотрю его примерно раз в неделю. Этот фильм, как литературное произведение – каждый раз находишь для себя что-то новое.

Чем вообще увлекаетесь помимо театра? Насколько мне известно, вы разбираетесь в машинах, изучаете историю.

Чтобы увлекаться машинами, надо быть звездой. А звезда – это, прежде всего, много денег. Деньги на сегодня – это оценка труда человека. Поэтому, хобби у меня нет, а есть жизнь, в которой я пытаюсь компенсировать нехватку материальных средств собственным трудом. В свободное время, я, наверное, сейчас ничего не люблю делать. Но мне было бы интересно например, сделать на радио музыкально-литературную композицию! ( С Александром Водопьяновым – П. Черных).

Любимые режиссеры у Вас есть?

Наверное, о режиссере можно судить по реакции публики – если хороший режиссер, то и публика хорошо принимает спектакль. И хотя, от режиссера зависит многое, но самое главное – это музыка, которая сейчас и спасает театр!

С кем из Ваших многочисленных партнеров, приятнее всего работать?

От партнеров зависит много – либо скучно, либо нет, либо мучительно, либо хорошо. Наверное, мне легче работать с женщинами. Любимые партнерши – Маша Гаврилова, Лолитта Семенина, Лариса Рудакова – хорошие люди и яркие творческие личности. Марина Поплавская настолько живет в образе, что я даже теряюсь.

Артисты, люди творческие и частенько выносят эмоции из жизни на сцену. Вам это знакомо?

Работа – это работа. Во время спектакля, я ни о чем не думаю. Выхожу на сцену, и… захлопнулись двери вагона, и что там осталось – мне все равно. В опере очень важно четко следить за временем, музыкой. (Мхатовская пауза) Нет возможности, как в драматическом театре, сделать вид, что задумался, если забыл слова. В опере – чуть зазевался и все – дирижер показывает кулак, режиссер хватается за голову (смеется). Опера – это как строевая подготовка в армии. Но иногда меня все равно уносит.

Наряду с массой главных ролей у Вас есть одна небольшая – Сильвано в «Бале-маскараде». Почему она Вам так дорога?

«Бал-маскарад» – очень красочный спектакль, хороший и с точки зрения постановки и музыки, в общем, стопроцентно хороший спектакль. Режиссер Семен Штейн понимал, что в опере главное музыка, настроение, и тот характер, который нужно дать герою. Спектакль получился очень уютным. На сцене все настолько натурально, что сам попадаешь в сказку. А теперь представьте: прихожу к семи в театр, в полвосьмого пою Сильвано и в восемь уже свободен. Иду и как зритель продолжаю смотреть спектакль. Это тусовка в лучшем смысле этого слова! После спектакля я чувствую, что побывал на празднике.

Вы карьерист?

Нет. Карьера – это признание людьми, моральное и материальное. Убиваться по этому поводу и искать какие-то лазейки я не стану. Надо работать и во всех неудачах винить только себя.