Николай Цискаридзе

Ваша мама привела Вас на «Жизель» в возрасте трех лет. Вы говорите, что знали о том, что хотели стать балетным танцовщиком в таком раннем возрасте?

Я сказал об этом своей маме, но она не поверила мне. Моя семья была против. Когда мне было 10 лет, я все еще настаивал на этом, и меня отвели на просмотр в балетную школу в Тбилиси. Там сказали, что у меня уникальные данные для балета. Моя мама не поверила этому. Ей сказали, чтобы она отвезла меня в Москву. В хореографическом училище Большого театра также сказали, что у меня талант и незаурядные данные для балета, что ее наконец-то убедило. Хотя мама всегда смотрела, как я танцую, она не могла предположить, чего я добьюсь, т.к. умерла до того, как этого произошло. Она была бы невероятно счастлива. И если бы она знала, что я буду первым после Нуреева иностранным танцовщиком, которого пригласили танцевать в Paris Opera, она бы умерла второй раз от счастья.

Имена каких педагогов Вы связали бы со своим успехом? Учились ли Вы у Вахтанга Чабукиани в Тбилиси?

Мой учитель, Петр Пестов, преподавал в Московском

хореографическом училище тридцать лет и подготовил много замечательных танцовщиков. Я не учился у Чабукиани в Тбилиси, потому что был слишком мал, а он занимался со старшими учениками. Но я репетировал с ним «Щелкунчик». Моей наставницей была прима-балерина Большого Галина Уланова. Я многому научился у нее и отдаю ей дань уважения. Она была величайшей танцовщицей-актрисой – Грета Гарбо в балете.

Кто Вам нравится из танцовщиков?

Сильвии Гийем. Я люблю ее – все, что она делает. Мне бы нравилось, даже если бы она просто стояла здесь.

Какой из балетов, еще не входящих в Ваш репертуар, Вы бы хотели станцевать?

Следующий! Я бы хотел станцевать «Манон». А также «Лебединое озеро» Метью Бурна, многие из балетов Баланчина, Бежаровское «Болеро» и «Весну священную». Также я хотел бы снова станцевать «Видение Розы», потому что это не было настолько хорошо, как я того хотел бы.

Вы могли бы танцевать где угодно, что Вы скажете о Большом, который так любите?

Я также танцую в Мариинском театре и был приглашен в Paris Opera. Я восхищаюсь этим театром. У него такие прекрасные традиции. Мне нравится, когда в труппе есть традиции, такие как иерархия. Тот, кто имеет собственную труппу, как Баланчин, может делать, что хочет. Но балетная труппа должна иметь традиции и сохранять свою историю. Я очень счастлив, что мне довелось танцевать с тремя лучшими труппами мира.

Как Вы относитесь к тому, что балет становится более современным?

Это зависит от того, что под этим подразумевать. Хорошо, если вещи новые и разные. Я думаю, что интересен Эйфман. Мне нравится «Красная Жизель». Когда ставился балет «Русский Гамлет», меня пригласили танцевать эту роль, но мне не захотелось. Это реальная личность, и я не думал, что как-то похож на нее. Этот балет о реальных людях, это не голливудская сказка, а история России. Если бы это была сказка, было бы замечательно, но история должна быть передана безошибочно. Все детали должны быть точными.

Продолжая Вашу мысль, что Вы думаете о том, если Джульетту танцует не юная балерина?

Для балерины в возрасте танцевать роль молоденькой девушки нормально, если она может правдиво передать атмосферу и двигаться, как молоденькая девушка. Танцовщик должен соответствовать роли. Костюмы, прическа, все должно соответствовать характеру роли.

Есть ли какая-то специфика в Вашем разогревании перед спектаклем?

Разница между западным подходом и нашим в том, что за день-два перед спектаклем мы не работаем много. Мы делаем класс и немного репетируем. Я ему очень вкусную пищу – немного, но очень вкусно. Перед спектаклем немного физически разогреваюсь. Я не могу делать это долго. У меня очень мягкие мышцы, и для меня просто опасно долго разогреваться. В Беркли (Калифорния) были кондиционеры, но другим танцовщикам это не нравилось, и они их выключали. Для меня становилось очень жарко, мои мышцы сильно размягчались, и мне трудно было их контролировать. Я ничего не мог поделать.

Однако, я мог работать над специфическими элементами, которые мне нужно выполнять, с которыми у меня бывают проблемы. Я не работаю над драматическими аспектами или стилем, только над техническими элементами. Всегда беспокоюсь за любые туры, которые я делаю в воздухе. Пируэты на земле для меня не проблема, только те, что в воздухе. Прыжки типа grand jete для меня легкие. Вращения в воздухе вызывают у меня головокружение.

Вы предпочитаете вращения в правую или левую сторону?

Все вправо. Делать что-то влево гораздо труднее, даже если это для вас более естественно, потому что с партнершей вы должны все делать в правую сторону.

К разным балетам Вы готовитесь по-разному?

Это зависит от технических элементов. Я разогреваюсь перед балетами, основанными на технике, а не стиле. Я никогда не думаю о стиле или драматической части прямо перед спектаклем. Над драматическими элементами я работаю задолго до этого, как сыграть, что сделать. Прямо перед спектаклем проблемы – как вращаться, как прыгнуть, а затем все сводится воедино. В юности, когда я все время танецвал вокруг, моя мама учила меня не пытаться что-либо делать без дисциплины. Она говорила: «Я физик и я не верчусь все время, чтобы что-то сделать без дисциплины». Поэтому я создаю драматическую концепцию и в основном придерживаюсь ее. Но работаю я над ее структурой очень тщательно. Думаю о каждой малейшей детали, и затем это делаю. Но это не означает, что каждый спектакль будет таким же, как предыдущий. Я могу поменять направление, когда иду, налево или направо, например. Но тема, тон останутся прежними. Я импровизирую внутри созданной структуры. В русском театре это позволяется, в других – нет.

Помогает то, что я сыграл так много характерных ролей. Одна из первых была Меркуцио в «Ромео и Джульетте». Мне было всего 18 лет. Так же я танцевал Ротбарта в «Лебедином озере» и Золотого божка в «Баядерке».

Я заметила, что в «Баядерке», во втором акте, когда Вы засыпаете под воздействием опиума, Вы продолжаете двигаться…

Это потому что когда человек спит, он непроизвольно двигается.

О танцовщиках часто больше судят по игре, включая мимирование, а не по танцу.

К сожалению, это уже не так. Без этого, танец становится очень сухим.

Соблюдаете ли Вы какой-то ритуал перед спектаклем?

Я крещеный, хожу в церковь и молюсь. Мои мать и отец, и многие из учителей, которых я так любил, умерли уже, поэтому перед спектаклем я иду в церковь и зажигаю свечи. Во время гастролей, я только молюсь где-нибудь. Кроме того, я выбираю дорогу из гримерки на сцену и всегда иду одним и тем же путем. А пока иду – молюсь.

Что Вы делаете после спектакля?

Еду домой и ужинаю. Но не на гастролях, только когда я дома. Здесь у меня легкий ужин. Все мои спектакли в России записываются, и я смотрю их, чтобы проверить и убедиться, что все позиции, все туры были чистые. Я знаю, то, что улавливает видеопленка, отличается от восприятия в зале.

Вы удовлетворены тем, что видите на пленке?

Иногда да. А иногда мне нужно время, не только для моего тела, но и для моей головы.

Я слышала, что Вы очень много размышляли над ролью Зигфрида – как Вы ее видите?

Зигфрид – самая трудная роль для меня. Я не брался за нее много лет. И пришел к ней очень поздно. Я сделал две версии. Вариант Григоровича технически сложный. Его версия более «мистического» плана. Это символ, выбор между добром и злом, и Зигфрид делает плохой выбор. В конце Зигфрида не наказывают за то, что он сотворил зло, вместо этого он совершает полный круг и приходит к тому, с чего он начал. Другая версия – всего лишь сказка.

Не думаете ли Вы, что Зигфрид просто скучает или чего-то ищет?

«Лебединое озеро» – романтический балет и в таком балете герой – не ординарный человек. В версии Григоровича, в России, Ротбарта называют Злым гением – он символ. Он часть той линии истории, которая гласит: ««Я сила, которая всегда желает зла». Эта дьявольская сила затягивает Зигфрида и он должен ей подчиняться. Он тот, кто выбран для того, чтобы пройти это испытание. Я думаю, изобразить это трудно. Я не люблю сказки или поверхностные балеты. Мне не нравятся артисты, которые лишь выходят и делают пируэты. Мой идеал – Мария Калласс, которая использовала голос, чтобы создать характер, а не для того, чтобы просто спеть ноты. Это то, что выделяет ее и делает ее отличной от других. Я хочу, чтобы зрители думали и соучаствовали.

Вы думаете, что западный подход к роли Зигфрида более простой?

Абсолютно! Поэтому я не могу иногда найти контакта со зрительным залом, когда исполняю эту роль. Для настоящего понимания духа истории вы должны отправиться в Германию, в замки. Это не простая сказка. В России духовный контекст очень важен. Очень трудно изображать положительного героя.

Вы видите разницу в зрительской аудитории разных стран?

Это хороший вопрос. Американские зрители легко смеются. Они аплодируют в те моменты, когда ты этого не ожидаешь. Испанцы – энтузиасты, но меня удивляло, что для них не важно, насколько хорошо ты что-то делаешь, они не будут аплодировать, пока звучит музыка. Когда она заканчивается, могут быть овации. Это разные традиции. Я думал, что английские зрители более холодные, но они дикие. Английская пресса очень критична, но публика – очень теплая. У меня никогда не было проблем с этой аудиторией. Московские зрители отличаются от питерских. Обычно в Петербурге зрители более прохладно принимают, но на некоторых балетах, как «Шехеразада», были невероятные овации. Иногда мы что-то меняем для разной публики. Например, в «Баядерке» танцовщики с веерами обычно выходят в черных трико, но в Америке это было не так.

Я не обращаю большого внимания на критику, по-настоящему беспокоюсь только за публику. В России не важно, что сказали критики, зрители любят кого-то, не обращая внимания на то, что говорят критики.