Теперь о Николае Цискаридзе. Признаюсь,
мой интерес к этому танцовщику был обострен до предела,
и именно он был одной из главных причин для желания увидеть
спектакли Большого. Я подозреваю, что так же дело обстояло
и с большинством балетоманов, виденных мной в театре тем
вечером. После спектакля меня спрашивали: ну как, понравился
он? Ответ: и да, и нет. Чем больше я думал о его спектакле,
тем больше мне нравился он, но не спектакль. И теперь я
все больше думаю, что я видел его в не в его роли.
Техника у него чистая, но не абсолютно
безупречная, однако я думаю, что это из-за его гибкости,
которая, кажется, используется им больше для того, чтобы
произвести впечатление, чем собственно для танца. Должен
сказать, что это меня совсем не беспокоило, потому что отдельные
элементы, вроде парящих прыжков с бесшумными приземлениями,
доставляли такое удовольствие, что я был готов простить
ему, например, небольшой подвох на двойных турах.
На самом деле, у Цискаридзе было много
мелких деталей, которые просто восхитительны. Его заноски
были подобны колокольчикам, настолько они были чисты, с
четким открытием в последней части заноски каждый раз, -
деталь, отсутствующая сегодня у многих танцовщиков. Его
медленное соло в первом акте, часто оказывающееся губительным
для танцовщиков, было насыщенным, с хорошо контролируемыми
двойными поворотами в арабеске. Как было отмечено не раз,
он обладает тонкой музыкальностью, позволяющей ему исполнять
фразы плавно и полно, так что даже «неблагодарную» хореографию
он исполняет прекрасно.
В то же время в Цискаридзе есть непринужденность,
которую можно ошибочно принять за небрежность. Возможно,
впечатление небрежности возникает из-за той легкости, с
которой он преодолевает все па. Тем не менее, мысленно вспоминая
сейчас его исполняющим вариацию Принца в па-де-де с Черным
Лебедем, я четко вижу перед собой его стильную и элегантную
технику.
Одна вещь, к которой хочу придраться,
- и это беспокоит меня во многих нынешних танцовщиках, -
то, что он не силен как партнер. Безусловно, он хорошо обучен,
- я не могу вообразить себе , чтобы ученик Марины Семеновой
и Галины Улановой не был обучен тому, как обращаться с балериной,
- и отдельные моменты изысканны, например, та мягкость,
с которой он взял руку Одетты в момент их первой встречи.
Однако в поддержке простых пируэтов он казался несобранным,
почти приземистым, в своей позиции и с немалыми трудностями
удерживал свою партнершу в penchee. Такие детали могут показаться
незначительными, но для меня это основная часть работы в
адажио, которую каждый ведущий танцовщик должен выполнять
мастерски.
Создание образа, говоря драматическим
языком, было также проблематичным. Я так много слышал о
его вкладе в развитие ролей, поэтому, должен сказать, ожидал
весьма многого. Сначала Зигфрид показался очень юным и вовсе
не величественным. Время от времени он слонялся по краям
сцены, как будто в ожидании поезда в метро. Несмотря на
современный нрав, он все же высок, черноволос и хорош собой,
и, когда на сцене толпа – нет никаких сомнений, кто здесь
принц. К тому же трактовка им образа принца как беспомощного
и, возможно, слегка недалекого и подавленного юноши не так
уж далека от концепции, предложенной нам Юрием Григоровичем.
Зигфрид Григоровича – германский герой, подобный Зигфриду
Вагнера, хотя менее кровожадный, и настолько же распоряжается
своей собственной судьбой, как и тот Зигфрид. Любому, кто
встретился с таким характером, как этот (даже традиционный
Зигфрид в чем-то непостижим), было бы сложно найти убедительную
трактовку. Вот почему я ощущал, что вижу его не в его роли.
Что еще приходит на ум по поводу Цискаридзе,
- это то, что он сам довольно молод. Его Зигфрид (хотя он,
несомненно, хорошо осведомлен и обучен знаменитыми преподавателями
и его собственными исследованиями роли) еще где-то не сформирован
по своему облику. И все же юноша, которого он играет, не
может не нравиться. Во время танца с двумя сверстницами
в первом акте, Марией Аллаш и Марией Александровой, он явно,
хотя и против своего желания, заставляет себя быть вежливым:
он не хочет задеть их чувства, даже при том, что сердце
его к этому не лежит.
Эта доброта, возможно,
просто часть его характера. Когда по окончании спектакля
Степаненко раскланивалась на аплодисменты, кордебалет несколько
раз пытался выйти вперед для общего поклона, но останавливался
на полпути, явно не решаясь помешать поклонам Степаненко.
После их двух или трех неудачных попыток выхода, Цискаридзе
пересек всю сцену, пройдя в ее глубину, и вывел их всех
вперед на поклоны. Не думаю, что я когда-либо видел более
классный поступок, и этим он завоевал мое сердце.
