| - Почему Вы выбрали пение?
- Потому видимо, что от природы был голос:
отец мой, музыкант, еще в детстве его расслышал. Я тогда много
пел со своей старшей сестрой на всяких праздниках. Собственно,
отец и подтолкнул меня к музыке - отправил в школу в класс
игры на баяне. Помню, как сидел со мной на кухне вечерами
и занимался. Так что это его заслуга, конечно, ну и природа
моя тоже.
- Ведь Вы, насколько известно, начинали
учиться дирижированию. Когда Вы почувствовали, что станете
петь?
- Я не доучился в музыкальном училище
на дирижировании, потому что ушел в армию. А когда вернулся,
начал работать в ресторане и параллельно петь в хоре. Жил
я тогда в Ставрополе и мечтал уехать в Москву: чувствовал
свой потенциал, а так же то, что в Ставрополе для меня будет
тупик. Но мне явно не хватало профессионализма. Поэтому я
много работал, чтобы собрать денег в Москву и поехать учиться.
Помню, что у меня был очень тяжелый распорядок дня: с 10 утра
я пел в хоре, в академическом – у Короткова. Мы много репетировали
и пели любимую мною музыку: Бортнянского, Рахманинова. Общие
репетиции оканчивались часам к двум, потом начинались по группам.
А вечером я работал в ресторане и пел так много, что чуть
не потерял голос. Но это был очень важный опыт для меня. Наконец
я смог уехать в Москву. Так получилось, что мой друг учился
в институте Культуры и пригласил меня приехать. Сначала я
поступил в народный хор, но довольно быстро понял, что ошибся:
мне было здесь как бы тесно. К счастью, в этот момент состоялось
мое знакомство с Демченко Михаилом Ивановичем, и я сразу перевелся
на вокальный факультет – он тогда только что открылся.
- Кого бы Вы могли бы назвать своими учителями?
- В первую очередь, конечно, моего отца.
Будучи сам музыкантом, он очень многое мне дал: заставлял
и заставлял заниматься пением. Потом был Демченко Михаил Иванович,
мой учитель по Институту культуры. Именно он заразил меня
классикой. Ведь я в то время занимался эстрадой и очень сопротивлялся
классическому репертуару. Говорил, что классика - это не мое,
что певцы должны быть здоровые, а мне ближе другая культура
– рок-н-ролл и так далее. Однако под влиянием Демченко начал
работать над классикой и решил, что, если поступлю в консерваторию,
буду заниматься серьезно. В консерваторию я попал к Скусниченко
Петру Ильичу. Он мне очень помог по звуку, например, уши как-то
иначе настроил, но у меня с ним не было таких отношений творческой
свободы как с Демченко. Я не мог с ним даже поспорить о том,
как мне удобнее петь. Вокал ведь очень индивидуальный инструмент,
здесь все надо примерять только под себя. Я считаю, что даже
не может быть понятия какой-то школы. Все очень индивидуально.
- А как Вы попали в Большой театр?
- В Большой театр я попал значительно
позже. Я и не мечтал об этом. Это был какой-то несбыточный
потолок для меня. Сначала я работал в Новой опере. Мне казалось
тогда, что Колобов откроет для меня что-то очень важное, новое.
Еще, будучи студентом, я несколько раз ходил прослушиваться
к нему, и где-то, наверное, с четвертого захода, меня взяли.
Я тогда был, кажется, студентом 2 курса. Однако петь мне практически
ничего не давали. Было так. Я предлагал, к примеру, спеть
Ленского, а мне отвечали, что Ленские не нужны, пойте Трике,
хотел Альфреда – мне говорили: учите Гастона. В общем, атмосфера
была какая-то ужасная, просто казарменная.
Тут я узнаю, что в Большой театр нужны
тенора и объявлен дополнительный конкурс. Я пришел и спел
каватину Владимира Игоревича и Ленского. Слушал меня Егорьев
Алексей Александрович и сразу предложил пойти в стажерскую
группу. Что же, я был согласен петь и стажером. Но именно
в тот год я принял участие в вокальном конкурсе, проходившем
в Германии, и получил 2 премию. Тогда и взяли меня в Большой
театр солистом, сразу дав роли Альфреда, Ленского, Владимира
Игоревича. Я был в состоянии эйфории, ведь об этом не мог
и мечтать. Попасть в Большой театр в то время мне и в голову
не приходило. Казалось, еще надо много работать, попеть в
труппах, набраться сил. Но, видимо, есть все-таки судьба.
|
