- Алексей, вас в балет «сдали» родные она или вы пришли в него сами?

- Сдали-сдали – одна из моих сестер: работала вместе с мамой Виктора Барыкина и от нее узнала про существование МАХУ. А постольку-поскольку в нашем дворе – это было в глубинке, в Измайлове, как тогда считалось, в бандитском районе – я объявлял себя как народный артист Суржиков, отплясывал и пел песни для бабушек, то решили, что меня надо учить.

- Не жалеете, что попали в хореографическое училище, а не в хор мальчиков?

- Честно говоря, в училище я тяготел к Ансамблю Моисеева – классика мне была чужда тогда (как и сейчас). И когда узнал, что меня приняли в Большой театр, поначалу даже несколько огорчился. Но горевал недолго.

- В училище педагоги ориентировали вас на игровой репертуар?

- Со мной работал Александр Иванович Радунский. Мы подготовили Никеза в его с Мартиросяном постановке «Тщетной предосторожности», которую они сделали для школы, а потом он передал мне и Марцелину. И недавно, когда «Тщетную предосторожность» ставили уже в театре, возвращение к этой роли я воспринял как начало второй молодости. Этой женской партией я начинал свою карьеру и двадцать с лишним лет спустя «заканчиваю».

- Во времена Радунского репертуар артистов вашего ампула не менялся десятилетиями. А сейчас вы заняты чуть ли не во всех новых постановках. И даже осваиваете танец на пуантах.

- Когда я пришел, это была труппа, подобранная для исполнения балетов Григоровича. В училище он подбирал ребят, которые были ему нужны – по росту, по содержанию. Как только я пришел в театр, меня сразу же поставили в двойку нэпманов в «Золотом веке» – и дальше покатилось по той же линии. Чуть позже Юрий Николаевич предлагал в том же «Золотом веке» попробовать Конферансье, но у меня «не пошло».

- Вы не пытались бороться со своим сложившимся амплуа?

- Бороться со своим внутренним «я»? Не имеет смысла. Некоторым хочется во что бы то ни стало доказать, что он принц, но чаще это преувеличенное самомнение. Я себя оценивал достаточно критично, и это мне, скорее, помогло. Хотя не могу сказать, что был совсем уж «ходячим» – довольно быстро Владимир Александрович Левашев подготовил со мной Принца Лимона в «Чиполлино» и Дроссельмейера в «Щелкунчике». Наверное, были и другие партии, которые я мог бы станцевать: по молодости я очень добросовестно ходил к 10 утра на класс, – с прыжками, по полной программе.

- Зато сейчас, наверное, спокойно живете без него?

- Не могу сказать, что я полностью забросил класс. Скорее, занимаюсь им волнообразно: если знаю, что у меня в репертуаре стоит тот же Дроссельмейер, за месяц или за два начинаю регулярно ходить на класс – не потому, что требует начальство, а хотя бы из элементарного чувства самосохранения. Хочется умереть от старости, а не от разрыва сердца на сцене. Хотя это почетно – умереть на подмостках.

- Говорят, любой артист мечтает умереть на сцене.

- У меня уже был подобный опыт, к счастью, для меня хорошо окончившийся – в том же «Щелкунчике»: случилась техническая неувязочка, когда Дроссельмейер улетает на тросе. Меня практически повесили, я уже начал дрыгать ножками, всех перепугал. Теперь храню акт об этом происшествии. Так что вам придется еще меня потерпеть.

- Мне кажется, вы органично вписались в балеты новой стилистики, которые появились в репертуаре в последние годы.

- Я, честно говоря, был даже несколько поражен своей занятости в новых постановках, учитывая, что официально уже нахожусь на пенсии.

- Интересно участвовать в новых постановках?

- Совершеннейший отрыв у меня был в «Сне в летнюю ночь», где мне достались шарманка и барабан. В сцене свадьбы я с инструментами оказываюсь за «стеной» и меня не очень видно, но я стараюсь, чтобы было слышно. В этот момент мои зрители – коллеги на сцене и за кулисами. Поэтому я позволяю себе пошалить.

- А в «Легенде о любви» или «Баядерке» позволяете себе «отрываться»?

- Конечно, все зависит от жанра спектакля. «Легенда», «Иван Грозный», «Лебединое озеро» – спектакли не для шуток. Хотя я за импровизацию. Своя версия роли может быть у любого артиста: один думает, что в «Дон Кихоте» он должен быть героическим, другой – лирическим, а третий – немножко сумасшедшим. Просто все это должно быть сделано музыкально и без отрыва от сюжета, от того, что делают партнеры.

- Ваши импровизации никогда не ставят их в смешное положение?

- Игровые роли хороши именно партнерством. Например, Саша Петухов чувствует, понимает партнера, и всегда ответит достойно. Это как в дуэтном танце: некоторые ищут себе партнера слабее, чтобы эффектнее выглядеть на его фоне. Но в таком дуэте хорошего результата никогда не будет – не божественный это промысел.

- Как вы заставляете себя двадцать лет с одинаковым энтузиазмом выходить в одних и тех же партиях?

- Если это тебе в тягость, нельзя заниматься театром. Игра, она и есть игра, мы не за станком на фабрике стоим. На гастролях тот же «Дон Кихот» может идти через день. Тогда и спасает импровизация – в ней смысл «моего» театра.

- Вам не приходилось выслушивать упреки, что вы нарушили рисунок партии?

- Рисунок я стараюсь не нарушать, но добавить своих красок. Чаще встречаю поддержку руководства. Например, Алексей Ратманский делает во время спектакля заметки, чего бы он не хотел видеть у артистов.

- А вы сами свои ошибки фиксируете?

- Я стараюсь записывать себя на видео – не для того, чтобы любоваться, а для самоконтроля. С тех пор, как прекратились наши репетиции с Владимиром Александровичем Левашевым, у меня нет педагога, поэтому я себе сам главный критик и контролер. Естественно, много снимаю Машу Аллаш. На репетициях они с репетитором Татьяной Николаевной Голиковой разбирают записи, потом дома можно пересмотреть еще раз. Я считаю, результат налицо.

- Маша позволяет вам высказывать критические замечания о ее танцах?

- Конечно. Артиста надо поддерживать, но все должно быть сбалансировано, не только хвалебные оды.

- Если замечания Татьяны Николаевны и ваши расходятся, кого слушает Маша?

- Пожалуй, пока такого еще не было. Татьяна Николаевна замечательно «видит» учениц и умеет объяснить, что было хорошо, а что нет. И перед тем, как выйти на сцену в новой партии, они пробуют много вариантов. Бывает, что сцена вдруг показывает совершенно другой результат, тогда они снова все меняют. Это касается не только технических вещей, но и грима, прически. Машин костюм Китри переделывали триста раз, они с Татьяной Николаевной в мастерских всех замучили. И это правильно, я считаю, для артиста это необходимый процесс.

- Когда Маша дебютировала в «Дон Кихоте», вы впервые дорвались станцевать с женой дуэтом?

- Был еще «Дон Кихот» в версии Григоровича, где она была Дульцинеей.

- Чем вы занимаетесь на досуге?

- Дачей. Зимой приствольные круги яблонь нужно притоптать снегом – чтобы мышек не было. А весной туда можно посадить цветочки, они будут лучше расти.

- Цветочки сам сажаете?

- С Машечкой, конечно. Летом тоже дачные заботы. Занимаемся этим не без удовольствия. Хотя картофель там, разумеется, отсутствует.

- Отпуск проводите на даче?

- В последние годы уехать куда-нибудь на две-три недели не получается из-за гастролей.

- В этом году в июне у вас был отпуск десять дней.

- Практически не было, потому что Маша честно готовилась к дебюту в партии Китри и весь отпуск честно работала в стенах Большого театра.

- Когда Маша репетирует Китри, чем заняты вы?

- Хозяйством. И ГИТИСом – четвертый год я преподаю там мастерство актера на балетмейстерском факультете.

- Учите соперников?

- Честно говоря, меня удивляет в ребятах отсутствие актерского начала. Казалось бы, у них уже есть опыт и они должны быть раскрепощены физически. А они порой элементарных вещей порой не умеют сделать, абсолютно зажатые, выходят, как бревна. Может, я и сам был такой? Хотя, как только меня приняли в театр, я практически сразу влился в команду, которая делала капустники. Это была прекрасная возможность продемонстрировать себя творческим человеком и, я считаю, это во многом помогло мне в театре состояться. Когда мы готовили очередной капустник, я ночевал в гримерке. Но это было совершенно другое время, другая труппа, которая действительно была коллективом. И был лидер, голова и мозг этого дела – Андрей Меланьин.

- Ребенка вы тоже сдали в балет?

- Ребенку 13 лет, и к физическим дисциплинам его явно не тянет. Хотя к актерству тяготеет, это точно могу сказать. Когда он был маленьким, встречаясь с друзьями на дачах, мы сами продолжали что-то придумывать. Дети, увлеченные нашим порывом, обезьянничали и пытались сотворить что-то свое. Я уверен, творческое начало в нем заронилось. Сейчас увлечен тем, что читает рэп, а в своем школьном театре поет по-французски.

- Возможно, актерская династия будет продолжена?

- Династия – хорошее дело. Пусть будет.