Владимр Маторин: «Я летаю, когда пою!»

Владимир Маторин – абсолютно счастливый человек – народный артист России, увенчанный всевозможными лаврами, обласканный любовью как власть имеющих, так и простых смертных, профессор Российской театральной академии и в тоже время, этакий «актер актерыч» с лукавым огоньком в глазах и ребенком в сердце. Но главное здесь, поет только то, что нравится. А ему все мало – может быть в этом и заключается секрет успеха, – размышляет Владимир Маторин.

– Владимир Анатольевич, у кого как не у вас спрашивать совета – что нужно для того, чтобы стать хорошим оперным певцом?

– Нужно, конечно, максимум желания, ну и конечно максимум везения. Как это было у меня, а я думаю, что все-таки я неплохой певец. Чтоб повезло с педагогами, когда учишься. Мне, например, очень повезло. Я закончил институт Гнесиных в 1974 г., и более десятка педагогов меня обласкали и научили. Конечно, певец должен много работать сам, но, как работать, еще Шаляпин говорил, «никто не говорит». К сожалению, на самом деле, как это делать понимаешь, когда на горизонте вечный ремонт Большого театра. Я двадцать лет вырабатывал способность мыслить художественными образами и если раньше, когда пел, видел перед собой строчку из песни, то сейчас – картинку, образ, того, что должно происходить по сюжету. Кроме того, артист должен постоянно развиваться, ведь даже получив диплом, нужна практика, потому что ни в Консерватории, ни в институте Гнесиных, ни в других заведениях нет практики пения с оркестром. А ведь надо привыкнуть ходить по сцене, гримироваться. Это сидя в зале, все кажется красивым и желанным, а на сцене то борода приклеена и петь мешает, то костюм не удобный и ко всему этому надо подстроиться. Здесь не все так, как видится зрителю из зала. Россини сказал, «голос, голос и голос», а Карузо говорил, что нужна в первую очередь память. Иную партию учишь, учишь, учишь, и иногда кажется, что никогда этот материал не выучишь. Потом все-таки справишься, но теперь надо научиться петь и играть одновременно. Иногда партнер оказывается не справа, а слева, и возникает в голове секундный вопрос – ту ли строчку пою, он ошибся или я ошибся? Кроме того, пение – это тяжело не только физически, и кроме преодоления здоровья, есть еще и преодоление пространства. Гипнотизирует публика, солисты, хор – одни думают, ну давай, посмотрим, что ты нам напоешь, у других дома проблемы и все это они приносят в зал. Я очень чувствую ауру зала и важно, чтобы в зале было больше доброжелательных людей. Я не запугиваю тех, кто хочет петь, ведь опера доказала, а ей исполнилось 400 лет, что она живет и процветает. И молодежь приходит и заражается. А еще пение мне нравится тем, что здесь есть многожанровость.

– Действительно, вы поете кроме классики народную, духовную музыку, романсы. Как это сложилось? И что все-таки вам ближе?

– Наверное все одинаково близко. Но к духовной музыке у меня особое отношение. Я долгое время был атеистом, а в мою бытность, когда я был коммунистом, в церковь лишний раз было опасно ходить. А потом в 42 года покрестился, и на следующий год меня взяли в Большой. И времена стали другими: вдруг все изменилось – тысячелетие крещения Руси праздновали в Колонном зале, и было невозможно оторваться. Я настолько заразился, что решил выпустить пластинку, Господь сподобил, и нашлись спонсоры. Самое главное, когда поешь церковную музыку, утром встаешь другим человеком, полным сил и понимаешь, что не отдавать нельзя, поэтому я, наверное, и держусь на сцене тридцать лет.

– Когда вы почувствовали, что хотите стать оперным певцом ?

– Вообще-то я должен был стать военным, ведь у меня все предки военные – прадедушка полный георгиевский кавалер, отца война настигла мальчишкой. И когда решалась моя судьба, папа предложил поступать в военное училище. Но в это время у меня зачесалось в горле, и я пошел прослушиваться в Московскую Консерваторию. Меня не взяли, но подсказали попробоваться в Гнесинку, а я даже не знал, что это такое. Дальше все сложилось удачно.

На самом деле, в юности я хотел подражать нескольким людям – Магомаеву, Хилю, Кобзону и Отсу. Все они подвизались, кроме Хиля, в опере, и мне хотелось быть артистом оперетты, Мне нравилось, что все там красиво одеты, а конец всегда счастливый, что чуть-чуть поговорят, чуть-чуть попоют и сюжет становился понятен, даже тем, у кого нет музыкального образования. Но когда я стал постигать оперный жанр, понял, что опера не приедается – чем больше слушаешь, тем больше нравится. Например, первый спектакль, который я посмотрел в Большом – «Царскую невесту», я видел в тот год двенадцать раз. Опера вобрала в себя все лучшие достижения – оркестр, голос, живопись и т.д. и конечно, я выбрал оперу.

– До того как попасть в Большой театр вы 17 лет поработали в театре Станиславского. Не жалко было уходить, и как встретил Большой?

– Действительно, в Большой я пришел в достаточно зрелом возрасте. Мне было 43 года. С этим связан один комичный случай, когда планировалось выпустить журнал «Молодежь Большого театра», но редактор сказал, что из-за меня пришлось журнал переименовать в «Новые имена Большого театра» (смеется). Еще один случай: как только я пришел в Большой, мне, верю, что из добрых побуждений советовали сменить стиль. Говорили, что нужно искать абсолютный академизм, быть более солидным, раздувать щеки, делать серьезное напыщенное лицо. Однажды я так вышел на сцену, но друзья после спектакля рассоветовали это повторять. (смеется) А если серьезно, то попал в театр по счастливому стечению обстоятельств. Меня много раз слушали в Большом, но в том диапазоне, в котором занят я, а это роли высокого баса, все вакансии были заняты. Еще были живы и полны сил великие Огнивцев и Петров, Ведерников и Эйзен, Решетин, Вернигора, только пришел Нестеренко, Морозов. А потом вдруг пригласили. Но в театре Станиславского – лучшем театре мира, мне нравилось работать. К тому же мне ужасно повезло, в первый год сделал три роли, во второй – семь, за три года я вошел в весь репертуар и за вес время работы спел в этом театре 33 партии. Уходить было жалко, но я уходил в ту несчастливую пору, когда он разломился пополам, и это немного сгладило расставание. В Большом моими первыми ролями стали мои любимые с детства партии Бориса Годунова и Ивана Сусанина. И я этому несказанно рад.

– Вы много гастролируете за границей. Никогда не было соблазна остаться, ведь не секрет, что и платят там больше и условия более комфортные?

– Я очень русский, поэтому никогда не было соблазна. Поначалу, когда была одна поездка в год, не хватало восхищения, было много очень удивительного, не похожего на нас и в организации гастролей и в поведении людей. А сейчас, когда приходится большую часть года жить в других странах, то приходится даже тяжело, ведь никто не задумывается, сколько надо потратить сил, крови и пота, а видно только цветы и аплодисменты. Кроме того, есть огромная шкала русских ценностей и советских ценностей – особая дружба людей, народов. У меня есть друзья, с которыми мы идем вместе 30-40 лет, которые меня бы приняли любым, у меня здесь могила предков, родители, дети, внуки. Все!

– У вас есть удачный опыт исполнения комических партий – Дона Базилио, Мендозо, Царя Додона, Короля Треф, но при этом у вас все-таки героический бас. Нет ли здесь противоречия, легко ли было работать над этими партиями?

– На самом деле, я абсолютный бас, потому что я могу все. Другое дело, что есть стереотипы. Но я не могу сыграть только одну роль – Дон Кихота, хотя Калягин при своем, прямо скажем, необычном, для Дон Кихота телосложении сыграл. Здесь есть секрет, который я разгадал – у комедии и трагедии есть много общего, грань между ними очень тонкая и одно может легко переходить в другое. Кроме того, в музыке масса нюансов, что позволяет ее по-разному трактовать.

– Как готовитесь к каждому спектаклю?

Я прихожу на спектакль, например «Борис Годунов» уже Борисом и не отвлекаюсь в это время на посторонние вещи. Уверен, что если придешь собой, то и на сцене останешься собой, но только в гриме и одежде персонажа.

– Однажды я застала ваших поклонниц в споре о том, чей образ из ваших двух коронных партий – Сусанина и Годунова вы воплотили наиболее реалистично. А вам что ближе?

– «Иван Сусанин» – очень длинная опера и из-за этого тяжелая. Но здесь есть очень интересная драматургия – нестабильная ситуация в России, нет царя, дочку выдавать замуж пока рано, но все налаживается – царя выбирают, у дочки появляется суженый, и вдруг появляются враги, которые собираются разрушить внезапное спокойствие. И Сусанин понимает, что надо спасать свой дом, свою деревню, а значит и всю Россию. Здесь есть смерть, но она какая-то постепенная. В «Борисе Годунове» все по-другому. Во-первых, партия Бориса Годунова написана для баритона и у баса звучит более напряженно. Кроме того, в самом Борисе есть ножницы противоречий – он царь, властелин, но он не может показать, что ему нравится.

– Вы сыграли множество разных Борисов Годуновых, участвовали в огромном количестве постановок этого спектакля. Какая вам приглянулась больше всего?

– Если быть до конца честным, мне очень нравится постановка театра Станиславского. Дирижер-постановщик Евгений Колобов использовал авторскую редакцию Мусоргского. Он показал новый подход, не было польского акта и линия Бориса и Пимена стали очень выпуклы и ясны, что, на мой взгляд, большой плюс. Еще одна гениальная постановка была поставлена в МАЛЕГОТе режиссером-постановщиком Станиславом Гаудасинским, который ее выстрадал, пронес через себя, и это сделало ее таковой. Семен Пастух сделал прекрасные декорации. В Большом «Борис Годунов» – шедевр – и интересное решение художника-постановщика Федора Федоровского и дирижер Николай Голованов заложил прекрасную музыкальную основу. То, что спектакль идет уже 57 лет, говорит само за себя. А гениальная режиссура волей-неволей подтягивает нынешних певцов к тому уровню титанов, на которых он ставился.

– Вы жили в разное время, видели разные поколения людей. Чувствуете ли разницу «тогда и сейчас» или, как говорится, временя всегда одни и те же?

– Мне кажется, что во времена моей молодости люди были все-таки более вежливы, более внимательны друг к другу. Сейчас отношения более коммерческие, наверное. Но в любом случае, я нахожусь в привилегированном положении, мне и толкаться-то негде, ведь у меня, по сути, в Москве всего несколько маршрутов – дом, театр, Кремль, дача.

– Как вы думаете, артист должен быть безрассудным, или наоборот?

– Должны быть элементы безрассудства, но подход обязательно точный. С другой стороны все зависит от музыки, например, немецкая музыка требует большего расчета.

– Кто для вас самый строгий судья?

– Есть моя мама, но она сейчас редко приходит на спектакли. Главный критик – моя жена –мой концертмейстер, с которой мы постоянно вместе и очень тонко друг друга чувствуем и понимаем. Есть друзья, которые меня любят и каждый оценивает по-своему – кто-то творческой точки зрения, кто-то – с эмоциональной, кто-то – с музыкальной и т.д. Но, честно говоря, я ведь столько лет работаю и конечно все знаю сам.

– Как вы себя ощущаете на данный момент – вы счастливы, полны новых идей или вам все еще чего-то не хватает?

– С возрастом я пересмотрел свои взгляды, переосмыслил свои роли и, например, мой нынешний Гремин уже не тот, что был раньше. Я много чего хотел бы еще сыграть, несмотря на то, что уже сыграл 88 ролей. Думаю, что секрет большого артиста в том, что, сколько бы не было наград, ролей и т.д. их должно быть всегда мало. Я бы с удовольствием принял участие в «Руслане и Людмиле», а «Фальстаф» просто написан для меня. Очень скучаю по Дону Базилио из «Севильского цирюльника», по «Порги и Бесс» Гершвина, «Обручению в монастыре» Прокофьева. Но, к сожалению, хорошие спектакли, которые я люблю и в которых я значителен, по масштабам не помещаются на Новую сцену. Тем не менее, у меня счастливая судьба – я роли выбираю и пою девять к одному ролей, которые мне нравятся. Хочу, пою духовную музыку, хочу, еду за границу и там пою. О такой жизни я мечтал всю молодость. Я счастливый человек в браке, слава Богу живы родители. У меня нет свободного времени, потому что я еще и заведующий вокальной кафедрой, профессор Российской театральной академии. Пишу книгу в помощь обучающимся пению или азбуку вокалиста. Телефон постоянно раскален. Долгие бессонные ночи в Париже, откуда я не давно вернулся, думал о том, что моя жизнь сейчас, как Ниагарский водопад. И это счастье! Ведь самое главное в жизни – бесконечная работа.