Роман МУРАВИЦКИЙ: «Зато теперь я пою в Большом театре!» 

– Роман, вы пришли в Большой театр, будучи солистом Музыкального театра им. Станиславского и Немировича-Данченко. Вы до сих пор ведете «двойную» жизнь?

– К сожалению, нет. Последний раз я выступал в спектакле А.Б. Тителя «Летучая мышь» года полтора назад. Но с этим театром связан навсегда. Александр Борисович в феврале 1996-го взял меня, студента четвертого курса консерватории в театр. Довольно быстро спел там Ленского.

– Неплохо для дебюта…

– Это первая главная партия, а настоящим дебютом была совсем небольшая партия Пастора в камерной «Дафне» М. да Гальяно, знаменитой тем, что это первая в истории опера, записанная на ноты. А что касается Ленского, то его и Водемона в «Иоланте» я пел еще в студенческих спектаклях в консерватории. А в театре потом были Кассио в «Отелло», Эрнани, Неморино в «Любовном напитке», Никеас в «Таис» Ж. Массне, Рудольф в «Богеме» и многие другие, где-то порядка 15 партий. Там у меня был более лирический репертуар – в Большом А.А. Ведерников доверил мне драматические партии.

– В интервью артистов часто можно услышать, что в их судьбе все решил случай. Ваша карьера выстраивается как по написанному: работа в Иркутском музыкальном театре, учеба в консерватории у прославленного баритона Большого театра Евгения Кибкало, ведущий репертуар в двух главных московских театрах. Помогал вам случай?

– Даже не знаю. Наверное, не больше, чем другим, и не больше, чем делал для движения вперед я сам. В Иркутске сначала работал в хоре, потом меня стали привлекать к маленьким сольным партиям, вроде Гастона в «Травиате», и тогда я отправился в Москву поступать в консерваторию. Опять же сам решил, никому даже ни слова не сказал. В театре Станиславского действительно в то время нужны были тенора, но петь конкурс было моим решением, никто меня не уговаривал, не завлекал, я сам звонил, договаривался о прослушивании. Потом пел там с удовольствием самые разные оперы, и, конечно, рад, что получил ведущее положение …

– И о Большом театре тогда не задумывались?

– Ну, кто же из певцов не мечтает о Большом театре. Еще в консерватории я делал попытки прослушаться, но, прямо скажем, не очень удачно. Обиды не затаил, поскольку понимал, что пока, действительно, не очень готов к такому шагу. В то время Серёжа Гайдей, который учился на курс младше, стал солистом Большого театра. И тенора в консерватории воспряли и в мечтах видели себя уже в Большом!.. То, что меня тогда не взяли, конечно, стало хорошей школой, хотя с тех пор я не очень люблю конкурсы.

– Тем не менее, вы принимали в них участие?

– Да, в моем активе их два – Глинки и Рахманинова. Участвовал, не победил, но не могу сказать, что это стало крахом каких-то надежд. Мне больше импонирует поступательное движение вперед, без скачков и резких взлетов.

– Ваш первый спектакль в Большом?

– «Хованщина». Узнал из Интернета, что в Большом театре объявлено прослушивание на «Хованщину» и «Турандот». Пришел. Получилось, что пел я почти последним. Играла концертмейстер Рита Петросян, которая тогда тоже только пришла в театр. Было все довольно сумбурно, нервно, в общем, наверное, как всегда. Я прослушивался на «Хованщину», но ничего из нее не знал, но спел партию Калафа, хотя на «Турандот» не претендовал, считая, что не потяну… И вдруг все получилось. Я очень благодарен Ю.М. Статнику, который слышал меня раньше, запомнил и сказал об этом на прослушивании, которое обернулось для меня приглашением на постановку. Если все вместе – это случай, то я в него верю.

– Теперь вы в труппе, но ведь все могло ограничиться только участием в «Хованщине». Как трудно было найти в Большом театре свою нишу?

– Кстати, мне говорили, что в «Хованщине» поначалу я не очень показался. Калафа в «Турандот» я спел вообще в экстремальных обстоятельствах. Была еще и предыстория. Когда я работал в театре Станиславского, знакомая певица посоветовала позаниматься с хорошим итальянским педагогом. Через некоторое время я узнал, что Большой привлек его к сотрудничеству в качестве педагога по речи. Это был Франко Пальяцци. Я собирался с ним познакомиться, хотел к нему подойти, а Франко, оказывается, в этот момент посоветовал А.А. Ведерникову попробовать меня на партию Калафа. К моему счастью, Сан Саныч его послушал! Так я попал в третий состав. Мы с Пальяцци очень напряженно занимались летом. Когда все ушли в отпуск, я продолжил «точить» партию с концертмейстером, – на начало сентября была назначена премьера. В августе меня уведомили, что постановщики будут работать только с двумя составами. Я продолжал ходить на репетиции, когда мог, поскольку параллельно был занят в другом театре. И вдруг меня вызвали петь оркестровый прогон, а затем, уже совсем перед премьерой генеральную репетицию и первый спектакль. Когда мне позвонили с этим предложением, я, ни о чем не подозревая, гулял с сыном, прямо там и сел! Кстати, с вводом в «Пиковую даму» тоже связаны страшные воспоминания.

– «Пиковую даму», по театральной легенде, должна сопровождать какая-нибудь мистика…

– Я это в полной мере ощутил на себе. Известие, что через четыре дня я пою Германа, пришло на следующий день после того, как я вернулся с похорон мамы. В день оркестрового прогона мой двухлетний сын опрокинул на себя турку с горячим кофе и утро мы провели соответствующее (Слава Богу, обошлось без серьезных ожогов), на репетицию я влетел сразу в сцену в спальне Графини. В общем, пришлось понервничать – опера-то сложнейшая, развернутая, страшно не справиться.

– Вы работали с известными современными – и оперными, и драматическими – режиссерами. Что ни имя – легенда: Франческа Замбелло, Эмунтас Някрошюс, Темур Чхеидзе, Роберт Уилсон… С кем было сложнее всего?

– Начну с того, что я прошел школу театра Станиславского, а это режиссерский театр. Я работал в основном с Александром Борисовичем Тителем – мы делали «Эрнани», «Богему», «Кармен» и др., у его ученицы Людмилы Налётовой пел Пинкертона в «Мадам Баттерфляй». Титель потрясающе работает, так что у меня есть опыт работы с режиссёром-лидером. Что касается постановщиков, с которыми мне пришлось встретиться в Большом, не могу сказать, что были какие-то проблемы. Нам всегда удавалось найти общий язык. С Уилсоном было в чем-то проще, чем с остальными, может быть потому, что его философия трактовки оперного спектакля выражена в совершенно конкретных, технических требованиях к сценическому поведению артистов. Он четко объяснил место и задачу каждого на сцене. Говорил: вы всегда работали на публику, а за вами пустота, попробуйте наполнить пространство за собой. И естественно, все проживание образа внутри, ни одного лишнего или случайного жеста. Сложнее было с Някрошюсом в «Детях Розенталя»: и режиссер он, прежде всего драматический, и материал сложный, новый, и объяснял он очень немногословно.

– А ажиотаж вокруг этой постановки не мешал в процессе работы?

– Только со стороны чиновников от музыки, поскольку при полном непонимании сути, и нежелании в нее вникнуть, они активно выступали против. Концептуальный театр всегда у кого-то вызывает раздражение, хотя сегодня оперный мир движется именно в этом направлении. Зритель идет в театр за эмоциями, и мне кажется, что если спектакль вызывает у него всплеск пусть не восторга, а даже раздражения, это все равно результат. Репетировали мы с огромным интересом, увлеченно, такая работа, конечно, приносит творческое удовлетворение, но в память впечаталось, как на премьере (а накануне ходили слухи о том, что могут быть какие-то акции протеста) мы с исполнителем партии Чайковского Максимом Пастером выходили на поклоны с реальным ощущением, что на сцену сейчас что-нибудь полетит. К счастью, обошлось. Все новое, современное всегда тяжело прокладывает себе путь, особенно в опере, где так сильна сила традиции. Я очень люблю постановку П. Конвичного «Летучий голландец», которую в целом хорошо приняли, но ведь и у нее были недоброжелатели. Мне рассказывали, что на премьере «Дона Карлоса» в Германии в постановке того же Конвичного половина зала «букала», а другая кричала «браво». Мне кажется, это хорошо. Может, я легко принимаю какие-то нетрадиционные для оперы решения, поскольку вырос в театре Станиславского, где А. Титель постоянно ломал традиции, «пробивал» новое, все время с кем-то спорил…

– Вы за новые формы в опере?

– В сочетании с классическими, разумеется. В театре должны идти и «Дети Розенталя» и баратовский «Борис Годунов», представляющий «золотой» фонд. Это как музей Большого театра. Я и за традиции. Помню, как мне досталось на орехи после «Пиковой дамы» за то, что я невольно (просто был в некотором «зашоре», срочно вводясь на партию Германа) нарушил старую театральную традицию и не вывел на поклоны свою Графиню-Татьяну Ерастову… мне просто никто не сказал, а сам я и не подозревал об этой традиции.

– А случалось ли вам забывать слова на сцене?

– Было такое. И кстати, все в той же «Пиковой даме». Пришлось что-то срочно сымпровизировать. В этом плане я с благодарностью вспоминаю консерваторского педагога по актерскому мастерству В.Ф. Жданова, который учил нас не теряться в подобных ситуациях, ведь зритель должен ничего не заметить, а спектакль – идти своим ходом. На музыку разных партий мы пели совершенно посторонний текст:¬ репортажи о достижениях наших спортсменов или посеве озимых! Очень помогло.

– Читаете ли вы критику в свой адрес?

– Однажды зашел на оперный форум, о Боже, сколько же всего нелестного о себе прочитал! Я впервые спел тогда Радамеса в Эстонии, спектакль был трудный, но прошел нормально. На форуме я прочел, что Муравицкий, очень не стабильный певец, напрасно он так много поет, ни от чего не отказывается. Сначала меня это задело, тем более, что есть в этом и доля истины. Но, с другой стороны, так складываются обстоятельства, что трудно отказаться от интересных предложений, а они, слава Богу, поступают. Я понимал перед «Турандот», что это, может, последний мой шанс, – не справлюсь, больше меня здесь не будет никогда. Пришлось собраться максимально, хотя было непросто. Зато теперь я пою в Большом театре!

– В вашей семье есть еще артисты?

– Моя жена певица, артистка музыкального театра . У меня двое сыновей – Рома (от первого брака) и Ваня. Младшему сейчас четыре, но он уже поклонник оперы, любит Чечилию Бартоли и Лучано Поваротти. Лет двух с половиной он серьезно увлекся оперой, мог прослушать целиком «Риголетто» – это его любимая. Мы с женой даже как-то слегка забеспокоились. Сейчас он немного отошел от этого, увлекся детскими песенками. Как дальше будет, посмотрим. Сам выберет, чем заниматься, неволить не буду.