Лолитта СЕМЕНИНА (сопрано).
Заслуженная артистка России.

«Строже всех себя сужу я сама…»

– Лолитта, у вас такое романтическое имя, с ним, наверное, связана какая-то семейная история?

– Так и есть. В тридцатые годы соседями по дому моей бабушки стали испанцы, эмигрировавшие в Советский Союз от режима Франко. Наши семьи очень сдружились, сразу после войны в обеих семьях родились девочки, в русской – Шурочка, а в испанской – Лолитта, ставшие очень близкими подругами. В шестидесятые наши испанские друзья вернулись на Родину, Шурочка продолжала поддерживать отношения с Лолой, переписывалась с ней, а когда у нее родилась дочка, то есть я, назвала меня в честь подруги. Позже в Испании у Лолы тоже родилась дочь, которую назвали именем моей мамы – Шурочка. Я очень люблю свое имя и в свою очередь передала его дочке. Так что теперь это уже действительно семейная традиция.

– …B отличие от выбора профессии. Вы первый профессиональный музыкант в семье?

– Да, хотя мой путь в профессию был не простой. Я окончила музыкальное училище, а затем и Академию музыки имени Гнесиных, но педагоги по сути никак не помогли мне сформироваться. Было невероятно трудно: Академию я заканчивала сама по себе, без наставника. Пришлось искать себе педагога. Параллельно с учебой я стала заниматься с преподавателем Ленинградской академической капеллы В.В. Емельяновым, но главным моим спасением стала встреча и общение с певицей и педагогом Аракс Давтян, которая по-настоящему помогла мне найти себя, обрести свой голос. Мы и сейчас продолжаем с ней общаться.

– До прихода в Большой театр вы были солисткой Мининского хора. Вы начинали сразу с сольного репертуара?

– Нет. Я просто пришла работать в хор и моим самым большим желанием было, чтобы меня не замечали. Мне казалось, что никакие сольные партии мне не нужны…У меня была маленькая дочка, и в профессиональном плане я чувствовала себя тогда еще не очень уверенно. Но года через полтора Минин все-таки стал вытаскивать меня на маленькие соло, я стала солисткой и вскоре пела уже все: Моцарта, Баха, Генделя, Вивальди, всевозможные ораториально-кантатные произведения, мессы и т.д. Закончила я петь в хоре, когда родила второго ребенка.

– Вас поманила опера?

– С театром все сложилось почти помимо моей воли, по крайней мере, никаких шагов в этом направлении я не делала. Предыстория такова: наш хор ежегодно выезжал на гастроли в Австрию для участия в знаменитом оперном фестивале в Брегенсе. В свободное время, которое мои коллеги проводили в поисках подарков и сувениров, я спускалась вниз, в подвал и по два часа распевалась, искала голос, готовясь к выступлению. В Брегенсе суфлер Володя Ярославцев, которого мы все хорошо знали, впервые заговорил со мной о Большом театре, спросил, не хочу ли я прослушаться в оперную труппу. На что я ему сказала: «Что ты, что ты, да я близко к Большому театру не подойду! Я ведь никогда не пела спектакли, ни маленькие, ни большие». Осенью он мне напомнил о прослушивании. Честно говоря, я не думала идти. Решающим стал, наверное, звонок Елены Васильевны Перфиловой, которая буквально настояла на том, чтобы я рискнула. Слушал меня Марк Фридрихович Эрмлер, в то время художественный руководитель оркестра Большого театра, и когда он узнал, что в театре я никогда не пела, то просто не поверил. Он взял меня в труппу, ввел в спектакли и постепенно, постепенно я стала осваивать репертуар. Вечно буду ему за это благодарна. Очень помог мне и режиссер Алексей Дмитриевич Масленников, спасибо ему. Вместе мы делали Иоланту, Татьяну, Мими. В процессе репетиций и ссорились, и мирились, он только что палками меня не бил, ругал частенько, но это хорошо, так и надо. Ведь поначалу я ничего не умела.

– Что для вас на сцене оказалось самым трудным? С чем приходилось в себе бороться?

– Мой первый выход на сцену был, конечно, чудовищным. Я помню это до сих пор. Я боялась даже ступить на сцену, кажется, меня просто выпихнули из-за кулисы. Это был настоящий шок. Но я приложила столько сил, чтобы все получилось, и так всегда любила свое дело, что, наверное, это не могло не сказаться. Роль ведь не делается сразу, за один день, надо прожить какое-то время с мыслями о своей героине, душевно слиться с ней. И постепенно этот образ станет частью твоей жизни. Это как беременность. Ты готовишься стать Татьяной, Иолантой, Марией, Лю, вынашиваешь в себе эти образы… На самом деле что-то получается, если тебе действительно есть что сказать на сцене. Каждой своей героине, я отдавала всю душу, сердце, словно воздухом, наполняла их собой. Разумеется, какие-то партии давались мне труднее, какие-то легче. Вот, например, партия Мими в «Богеме» сразу «легла» на голос, ничего не надо было придумывать, искать в себе, музыка вела меня за собой…

– Ваши героини в основном натуры жертвенные, благородные, с драматичной судьбой, и вдруг среди них – лукавая кокетка Алиса Форд из «Фальстафа. Как вы себя чувствовали в комической стихии?

– Пришлось осваивать новое амплуа. Алиса у меня не сразу получилась такой, как хотелось бы. С лиризмом у нас все в порядке, а вот с игривостью и кокетством пока не очень. Мне даже говорили: «Лола, ты настоящая училка в этой роли». Пришлось бороться с собой, перестраиваться, искать какие-то новые, не характерные для меня краски. Пришлось потрудиться и научиться кокетничать, что не так уж и плохо. Хочу сказать, что в работе над «Фальстафом» мне еще очень помогла та удивительная, дружественная атмосфера, которая царила на репетициях. У нас сложилась потрясающая команда, поверьте, это не так часто случается! Все молодые, отважные, голосистые, веселые, сколько вместе времени провели за разговорами, обсуждением того, что делали, думаю, мы все с благодарностью будем вспоминать эти дни!

– Интересно было бы вам попробовать себя в отрицательной роли?

– Да, наверное, интересно. Но пока таких предложений у меня не было. Сейчас готовлю партию Чи-Чио-сан, тоже жертвенную, драматичную. Опять из-за любви умру на сцене.

– А страх перед сценой у вас остался?

– Скорее волнение. Я считаю себя адекватной певицей. Всегда волнуюсь. В день спектакля нервничаю с утра, но стараюсь держать себя в руках, чтобы не видели мои домашние. В театр прихожу очень рано, «пробегаю» ноты, распеваюсь, ну, и на сцену выхожу, конечно, волнуясь…

– Кто ваш самый строгий судья?

– Прежде всего, конечно, мой концертмейстер – Елена Владимировна Остроухова. Я очень ей за все благодарна. Это даже не то слово. Она и Аракс Давтян буквально «слепили» меня как певицу. Елена Владимировна объясняла мне, что такое традиции и многое-многое другое. Очень помогла она мне в работе над «Мазепой», ведь партия Марии написана для очень «крепкого», драматического сопрано. Для меня это было совсем не просто –настоящее испытание. Так что мнение концертмейстера для меня очень важно. А чье еще? Моей маме нравится все, что я делаю на сцене, я для нее всегда самая лучшая. Знаете, наверное, строже всего себя сужу все-таки я сама, как и каждый певец. После спектакля я всегда отдаю себе отчет, что получилось, а что могло бы быть лучше.

– Лолитта, ваши героини подчас так беззащитны, а в жизни вы настоящий борец. Вы воспитываете это качество в своих детях?

– Стараюсь. Вообще за все, что в жизни делаю, я чувствую огромную ответственность прежде всего перед детьми. Дочка моя уже взрослая, учится в Международном университете на факультете журналистики, в будущем хочет заниматься рекламой или туристическим бизнесом. А сыночку восемь лет, он учится в школе и очень хорошо поет, о планах пока говорить рано.