Перебрав возможные подступы к юбилейной теме , с неизбежностью понимаешь - Марина Семенова все так же гордо несет в себе подлинную тайну искусства и потому неуловима для слов и фраз. Она особенно боязлива и даже сердита, когда люди пытаются ее расспросить о ее жизни и жизни ее в искусстве. Желание столь понятно, да вот - заслон.

Может быть и правильно - как расскажешь о ее танце в слове, если этот танец лишал всех самого дара слова. Видевшие Семенову-балерину сквозь годы несут в себе ее образ, и описать его не в состоянии. Могут только вымолвить: "Ничего более красивого в своей жизни мы не видели". Ну, а как танцевала Марина Тимофеевна, расскажите? "Не знаем как, но глаз отвести было нельзя".

Тут - начало и конец всех сказаний о Семеновой. Неудивительно, что ее балеринское бытие не снято на пленку. не запечатлено полно в фотографии, ни в каких-либо других сопредельных формах отражения, пусть тоже творческих. Танец может быть сохранен только в нм самом - словно отвечает на наши вопросы Марина Тимофеевна, и е пытайтесь проникнуть в тайный смысл загадок.

Жестокая неуловимость красоты, безусловно отдалила ее от нас. Но, начиная с конца 30-х - начала 40-х годов, времени расцвета ее таланта, многое и специально делалось, чтобы отодвинуть Марину Семенову в тень, вывести за границы активной человеческой памяти. Из того времени, о котором мы все же мало знаем, протянулась первая седина. Можно только догадываться, как жилось ее крутому характеру в век всеобщей покорности, как некстати освещала ее красота убожество и безобразие огромной советской казармы. Достоверно известно, она теряла в то время очень близких людей, и кто знает, каким чудом мы не потеряли ее. Природная и профессиональная независимость уже была в то время вызовом и дерзким отклонением. Самовольным выходом из строя. Немудрено, что она не раз оказывалась в опасных отношениях с верхами. Становилась и баловнем и изгоем. Исчезнуть бесследно она не могла - слишком видна, слишком гениальна. о вот кое-что невидимым старателям тех лет, и даже последующих, сделать удалось. Вопрос Семеновой "решился" с окончанием танцевальной карьеры в начале 50-х годов. Она начинает преподавать, внешне устроена, о ней время от времени пишут, в 60-х выходит монография. Но все же не покидает ощущение какого-то умолчания вокруг Семеновой. На ее участии в художественной жизни словно никто специально не настаивает. Показательно, но звание народной артистки СССР она получает уже только в 70-х годах, именно с этого времени мы начинаем заново постигать Семенову, когда к ее уже легендарному артистическому облику добавляется стоический период тихого существования, на гран забвения.

Мы опять-таки из-за ее молчания не знаем достоверно - как и чем, и на что она жила. Театр мог празднично выезжать в зарубежные турне, а Марине Семеновой уже в аэропорту Шереметьево сообщали ответственные люди - вы не едете, вам лучше остаться. И она оставалась, возвращалась наутро в свой класс и в ответ на потрясенно-сочувствующие взгляды коллег только говорила: "Ну что ж, жизнь продолжается"... В этом тоже сказывался класс семеновского мужества, достоинства и мастерства. Становилось ясно - Семенова в любых обстоятельствах жизни, грубых, неприличных, ваварских, остается непобедимой.

Она и сегодня не менее интересна соединеньем редчайших качеств характера, натуры. Годы не унесли внутренней гармонии и изящества. Прожив в русском искусстве столько десятилетий, она еще более укреплена в своей вере, в абсолютности идеалов и представлений о прекрасном.

А идеалы эти восходят, как известно, к "детству человечества", к скульптурной модели античности. Древний мрамор дает нам пропорциональную и, сто очень важно, строго собранную фигуру, в ней нет расхлябанности, недисциплинированного, вульгарного жеста. Это повелительная, императивная фигура богини. И в то же время характер движения или постановки настолько естествен и непринужден, что богиня очеловечена. Уникальность Семеновой не случайно открылась уже в школе, не случайно ее выступление в роли Девы ручья на выпускных показах сразу стало сенсацией и разнеслось долгим эхом в будущее, в наше время. Классический балет именно в идеальных пропорциях и идеальной простоте черпал свое вдохновение и идею собственного развития. И он получал Марину Семенову - существо близкое, соприродное, генетически родное.

Вскоре, когда на профессиональную академическую сцену вышли ее Одетта-Одиллия, Аврора, Никия, Раймонда, Жизель, плавность переходов от земного к божественному, их взаимосвязь вылилась в захватывающую картину золотого сечения.

Сохранилась одна характерная быль от москвичей Зотовых: в 40-х годах, проживая в огромном коммунальном лабиринте где-то на Мытной, они дали типично московское объявление о продаже щенят, да-да, не смейтесь, просто стремились пристроить в хорошие руки. В один из дней в дверь позвонили, и на пороге оказалась первая покупательница. Стройную молодую женщину, с какими-то необыкновенно изысканными и в то же время предельно простыми манерами, провели в комнату и усадили в кресло для обозрения малышей. Что-то будоражило воображение хозяев, в их доме оказался некто, они почувствовали и осторожно попытались раскрыть незнакомку. Ею была Марина Семенова. Потрясение долго не отпускало их, они и через пятнадцать лет предъявляли кресло, в котором на несколько минут расположилась балерина. Главное же изумление Зотовых состояло в том, что мифологическая Семенова оказалась земной, оказалось, ступает по той же земле, что и они, дышит одним с ними воздухом, может спуститься из своих заоблачных высот на Мытную и разделить на несколько мгновений чадящий, адский коммунальный быт простолюдина.

Показательное воспоминание, очень. Будучи балериной ярчайшей и одухотворенной виртуозности, Семенова никогда не творила искусство элитарно замкнутое. Отсюда такое количество не балеринских партий, а танцев в операх. "Я просто любила танцевать". Отсюда и 78 городов нашей страны. К Марине Тимофеевне однажды попал в руки географический атлас, и она стала отмечать места своего гастрольного пребывания - получилась такая цифра. Семенова никогда не создавала вокруг себя ореола недоступности, столь милого сердцу многих артистов. Она открыта для общения, если оно, конечно, не панибратское, не пустое, и если не оскорбляет профессионального достоинства.

Педагог и репетитор она пристрастный, может быть даже безжалостный. Что тоже объяснимо - когда в классе или на репетиции Плисецкая, Стручкова, Кондратьева, Тимофеева, Бессмертнова, Павлова, Семизорова, Михальченко, Степаненко (всех не перечесть) - то каким должен быть критерий истины? Если каждый из присутствующих есть своя истина? Видимо, Марина Тимофеевна тот критерий в особом азарте мастерства.

Три балерины репетируют "Спящую красавицу". Плисецкая, Стручкова, Кондратьева одновременно делаю первую вариацию - антре Авроры: из левого верхнего угла класса спускаются к центру и замирают в заключительной позе. Сделали, кажется, все три идеально. Марина Тимофеевна посмотрела, помолчала и особо отметила ту, что стояла в центре.

Или - другой кадр. Елена Рябинкина проходит на большой сцене со своим педагогом "неудобный" фрагмент "Дон Кихота". Семенова спешит куда-то по своим делам, замечает неразрешимую сложность и коротко бросает: "Лена, зажми правую лопатку", и... балерина словно спасена. А Марина Тимофеевна идет дальше, рассыпая драгоценные зерна профессиональных истин.

Или третий кадр: чисто вагановский прием собирания класса, равнения всех на какой-то точный камертон. "Эмма, играй по "по Тимоше" (или "по Наташе"). И пианистка Эмма Липпа, следуя глазами за Ниной Тимофеевой (Натальей Бессмертновой) озвучивает сегодняшний урок по ее эмоционально-ритмической партитуре.

Или еще: "Ничего не скажешь - хороша!" - Марина Тимофеевна из кулисы наблюдает за Людмилой Семенякой во время репетиции второй редакции "Спящей красавицы".

Сказать, что все это "высокая планка мастерства", наверное, нельзя. Не планка, таково естество Семеновой, скрижали Завета. Благодаря им живо русское искусство вообще..

Обернемся на минутку.

... Воспитанница Императорского хореографического училища, в 1925 году - выпускница уже Ленинградского, известная, благодаря молве после Девы ручья, просит у своего любимого педагога Агриппины Яковлевны Вагановой туфли - надо пойти на выпускной вечер, а не в чем.

- Но у нас вед разные размеры, ты не влезешь в мои.

- Влезу, перетерплю, дайте, пожалуйста.

Туфли надеты, вечер пройден, Марина едет домой в трамвае, боль в ногах нестерпимая. Уже поздно, народу мало и она решается идти дальше босиком. Вдруг - дождь и преужаснейший. Наша героиня, как анднрсоновская принцесса, промокшая до нитки, прижимая к себе вагановские лаковые туфли, бредет домой.

С завтрашнего дня начинается другая жизнь.

Девушка Марина станет великой русской балериной.

Лучшие сцены мира будут ей послушны.

Великие писатели станут писать о ней.

В нее будут влюбляться.

Она будет влюбляться.

Ее ученицы будут влюбляться.

В ее учениц будут влюбляться.

Вырастут ее дети, внуки, появятся правнуки.

Пройдут страшные грозы и ливни над ее головой.

Самая жизнь, совершив какие-то таинственные циклы, от дебютов, триумфов, через время, когда пытались не считаться с ее абсолютной, семеновской величиной, самая жизнь возвратит сегодняшнюю Семенову, как нашу первую необходимость, как свой священный огонь. Возвратит, будем думать, навсегда.

... В один из жарких иерусалимских дней, когда, кажется, запылали камни вечного города, и толпы туристов растекались по святым местам, у Гроба Господня оказались двое - Марина Семенова и Галина Степаненко. Прикоснувшись к его каменной плите, они зашептали. Видно, о чем-то неслышно просили Духа Святого.