Карина СЕРБИНА (лирико-колоратурное сопрано)  

– Карина, Вас знают в лицо не только поклонники оперной классики. Интервью с вами публиковали «Огонёк» и «Cosmopolitan». Сегодня вы одна из самых раскрученных в средствах СМИ певиц Большого. Вы сами строите свой имидж?

– Не могу сказать, что целенаправленно этим занимаюсь. Просто я на виду – в основном из-за того, что очень много выступаю с концертами. Успешным стал мой последний проект «Классика в эстрадной обработке», которым я занимаюсь с удовольствием и который привлек внимание прессы. Меня приглашают в какие-то программы, предлагают интервью, – на какие-то соглашаюсь, на какие-то нет. Только и всего. На поддержании интереса к себе я не зациклена.

– Почему вдруг вы обратились к эстрадному прочтению классики?

– Я по натуре человек, которому трудно усидеть на месте: если возникает пауза в театре, сразу стараюсь заполнить ее каким-то другим творчеством, в первую очередь, концертами, конечно. А что касается эстрады… Время диктовало определенные требования и, увы, наступил момент, когда попса, оттеснив классику в сторону, заполонила все – и залы, и радио, и телевидение. Нужно было искать какие-то новые формы для публики. Я со студенческой поры много выступала на концертных площадках, в том числе, в зале «Россия», Кремлевском Дворце, – но со временем наступила такая пора, когда приглашений становилось все меньше и меньше, поскольку в контекст этих концертов перестал вписываться оперный репертуар в чистом виде. Так появились в моих программах классические произведения в современной аранжировке. Это ни в коем случае не попса, в обработке классики я использую очень много самых разных музыкальных стилей и направлений – от джаза и диско до элементов тяжелого рока.

– Что из своего оперного репертуара вы исполняете в современной обработке?

– К примеру, арию Царицы ночи из «Волшебной флейты» в таком, можно сказать, клубном варианте. Пользуется большим спросом у продвинутой молодежи.

– Наверное, в связи с этим ваша аудитория как-то изменилась?

– Значительно расширилась ее молодежная часть. Это лестно и приятно.

– Вы с детства мечтали о сцене?

– Четкой и осознанной цели стать певицей у меня не было. И мама не помнит, чтобы я в детстве об этом говорила. Ну, поет ребенок и поет. Папа, правда, в мечтах видел нас с сестрой поющими дуэтом, – этакими «сестрами Лисициан». Он, кстати, играл на аккордеоне, научился сам, нигде не занимался. И даже мои первые нотки «до, ре, ми…» были написаны фломастером на этом инструменте. А у мамы очень звонкий голос, но, к сожалению, слух не развит. Как часто бывает, родители отправили нас с младшей сестрой в музыкальную школу. Я там отучилась, решила продолжать, но как-то спокойно, не привлекая к себе особого внимания. Интересно, что позже родительские знакомые из тех, кто не знал, что я поступила в Большой, с удивлением спрашивали маму: «Она у вас разве поет?». Я вообще росла очень скромной, порыва выплеснуть эмоции на сцене, перед зрителями, не было. Все копилось, видимо, в подсознании.

– И когда же был сделан выбор?

– После окончания школы. Мама (папы, к сожалению, уже не было в живых, он рано погиб) была в полной уверенности, что я поступаю в МГУ, на экономический факультет, куда прилежно целый год ходила на подготовительные курсы. Это была «Школа юного экономиста», где на занятиях я отчаянно скучала, искренне не понимая, как можно этим жить. Параллельно с упоением занималась в самодеятельности, мы без конца выезжали куда-то с концертами, где я выступала с песнями под гитару, которую освоила самоучкой. В общем, когда времени на раздумья, куда все-таки пойти учиться, уже совсем не осталось, я тайком подала документы в Гнесинское училище. Был жуткий конкурс, что-то человек тридцать на место, я ходила сдавать экзамены одна, без моральной поддержки. Довольно самонадеянно, конечно.

– Дома ваш выбор приняли?

– Сначала был большой скандал. Мама, как человек довольно далекий от музыки, просто не понимала, что за образование я получу в Гнесинке. Что это за профессия такая «певица», и самое главное, как я буду жить дальше. В общем, целая история. Мама категорически отказалась воспринимать мое решение всерьез, сказала, что даже на концерты с моим участием в училище не придет. И только через год или полтора она совершенно случайно услышала по радио, как я пою. Прихожу вечером домой, смотрю, что такое, мама буквально пылинки с меня сдувает! Я спросила, что случилось, и она призналась, что слышала запись. С тех самых пор мама превратилась в мою первую слушательницу и помощницу!

– Вы сразу определились как колоратурное сопрано?

– Да, у меня был высокий голос с самого начала. Мне повезло – никаких поисков, метаний в этом плане я не знала. Разве что мы с моими педагогами в училище и институте отшлифовали тембр.

– Участие в международном конкурсе – это ваш выбор?

– Вы знаете, я никогда не стремилась светиться в таких соревнованиях. Честно говоря, не видела в этом особого смысла. Понятно, конечно, что конкурс подстегивает амбиции, самодисциплину, стимулирует к созданию каких-то новых программ и, тем не менее… Но, видимо, звезды были за мое участие в конкурсе. Я только что поступила в «Новую оперу». О Большом театре, конечно, мечтала, но мечты эти казались тогда заоблачными. На тот момент мне очень нравился театр Евгения Колобова, выдающегося, на мой взгляд, музыканта. Мне очень хотелось с ним поработать, я прослушалась, и он пригласил меня на постановку «Травиаты», но она в силу обстоятельств перенеслась на следующий год. Я решила, что, поскольку образовался такой задел времени, надо заполнить его чем-нибудь реальным и решила, пока суть, да дело, съездить в Афины на конкурс имени обожаемой мною Марии Каллас. Там все сложилось очень удачно. Пелось легко, рядом море, солнце вовсю сияет, несмотря на февраль! Мне дали вторую премию, после чего я с чистой совестью решила, что конкурсы мне больше не нужны. Я свою конкурсную программу выполнила.

– Вашим дебютом и в «Новой опере» и в Большом стала Виолетта?

– Когда я вернулась из Афин, со мной стали происходить удивительные вещи. Вдруг появилась возможность прослушаться у М.Ф. Эрмлера в Большом на партию Шемаханской царицы. Это же моё! Я помчалась. Спела, Марк Фридрихович одобрил и в этот момент в его кабинет входит Олег Леонидович Черников, работавший тогда зав. оперой, с сообщением, что ближайшая «Травиата» под угрозой – все Виолетты Большого по разным причинам петь не могут. Марк Фридрихович спрашивает меня, пою ли я эту партию. Виолетта была моей дипломной работой в институте, говорю. Ну, а послезавтра споёте? Вот она, думаю, проверочка на прочность, а я не поддамся. Спою, отвечаю, хоть сейчас на сцену. Хорошо, говорит он, оставьте ваш телефон в канцелярии. Понятно, думаю, ждите звонка. После дождичка в четверг вы мне позвоните. И ушла. А вечером мама мне сообщила, что звонили из Большого – завтра спевка, примерка и сценическая репетиция, а послезавтра спектакль! Теперь я понимаю, какой колоссальный это был риск. Если бы что-то не получилось,была бы катастрофа! Даже мой педагог Галина Семёновна Кузнецова, сказала, что риск настолько велик, что лучше было бы с дебютом повременить. Уж больно планка высока! Проблема была еще и в том, что в нашем дипломном спектакле по сравнению с редакцией в Большом, было много купюр, то есть какие-то куски текста я вообще не знала! Вот когда я оценила всю прелесть и необходимость такой профессии, как суфлер!

– Вы говорили, что Виолетта – ваша любимая партия?

– Номер один для меня. Виолетта очень подходит мне по голосу, потом, конечно, потрясающая вердиевская музыка… В этой роли есть, где развернуться драматической актрисе. Мне это тоже очень интересно. Привлекательно, когда сложная музыкальная тема счастливо сочетается с не менее глубокой драматической. Это вдвойне интересно. Я считаю, что театр – это прежде всего все-таки драма, зритель сначала смотрит и затем уже воспринимает музыку. Действие должно захватывать публику, владеть душой зрителя. Если мы будем просто красиво петь, вряд ли оперы будут проходить с аншлагами.

– Кто из режиссеров способствовал этому пониманию?

– Как ни странно, первым режиссером, который в работе над образом просто вывернул меня на изнанку, была Алла Сигалова, ставившая в «Новой опере» «Травиату». Помню месяц эмоционально я просто умирала, такова была затрата сил на репетициях с Аллой. Она вытаскивала из меня максимум. Что касается других партий, то потом я уже во многом сама лепила образ. Иду от музыки, стараюсь пропустить ее через себя и воплотить потом в сцене. Часто накануне спектакля, я пока мысленно не пропою всю свою партию от и до, не проживу все мизансцены, не усну. Работа получается, только если вокально и сценически образ представляет собой нечто неразрывное. Вы знаете, в понимании этого мне очень помог старинный русский романс, которым я всегда была увлечена. На концертной площадке ты сам себе режиссер, придумываешь образ и на публике проверяешь, что у тебя получилось.

– А сейчас вы чувствуете интерес публики к этому жанру?

– Да и не малый. Например, неизменным успехом у публики пользуется один и из моих любимых романсов – «Вернись» в обработке Прозоровского, с которым я, кстати, победила когда-то на телевизионном конкурсе «Романсиада».

– Карина, вы всегда в прекрасной физической форме. Любой костюм вам к лицу. У вас есть какая-то своя система поддержания формы или это природа так к вам расположена?

– Безусловно, работаю над собой. Потому что считаю, что на сцене в артисте должно быть все прекрасно. Важно соответствовать образу, в котором ты предстаешь перед зрителями.

– А как же известные теории, что голос надо «питать» и, если сознательно худеть, это может отразиться на звучании?

– Это все какие-то «отмазки» тех, кто не хочет себя ни в чем ограничивать. Связки наши это же мышцы, им необходим тренинг и к накоплению килограммов это не имеет никакого отношения. Я считаю, на сцене лишний вес только мешает – ведь надо выкладываться по полной. Наверное, с весом манекенщицы на сцене тоже бы было нелегко, поэтому нужна какая-то золотая середина. Я занимаюсь в основном дома, стараюсь бывать и в тренажерном зале. За многие годы сложился оптимальный для меня комплекс упражнений, я не него полагаюсь. Конечно, стараюсь не есть всё подряд.

– Трудно поверить, что вам это нужно…

– Между прочим, вообще-то я предрасположена к полноте. Это наследственное. Когда я заканчивала школу, то весила килограммов на десять больше, чем сейчас. Была таким гадким утенком: полненькая, с двумя хвостами и в очках! Многие мои учителя из общеобразовательной школы потом просто не узнавали меня на улице. Я серьезно занялась своей внешностью, когда поступила в Гнесинское училище, где начала заниматься бальными танцами, аэробикой. Помогло.

– Опера, разнообразная концертная деятельность. А на драматической сцене вы себя не пробовали?

– Я в кино снималась. Играла певицу в фильме А. Эшпая «Дети Арбата». И была в этой роли достаточно органична, как сказал режиссер. Мне очень понравилось. Может, с драматическим театром еще все впереди. Конечно, было бы интересно попробовать себя в драме, хотя, мне кажется, это более откровенная сцена по сравнению с оперой. Поживем-увидим. Я готова к открытиям. Все новое, неизведанное – интересно.