- Почему вы выбрали именно пение?
- Сколько я себя помню – с самого детства
– я пела. Мне всегда нравилось, как пела моя мама. Я ее слушала,
просила несколько раз спеть какую-нибудь песню, чтобы выучить
слова. Слушала радио – телевидения тогда еще не было – арии
из оперетт, концерты, фрагменты музыкальных произведений,
и с удовольствием это все исполняла. Когда училась в школе,
выделялась музыкальностью, и педагог по пению сказал маме,
что мне надо заниматься музыкой. В станице на Кубани закончила
детскую музыкальную школу по классу скрипки. Потом мы переехали
в Молдавию, и после окончания школы я пошла работать на фабрику,
но все равно тянуло поближе к искусству. Пела в вокальных
ансамблях, и, наверное, тоже отличалась от других, потому
что мои же партнеры говорили: «Ира, тебе нужно заниматься
профессионально пением. Что ты здесь работаешь - поступай
петь». Я поступила в Кишиневское музыкальное училище, после
окончания – на вокальное отделение Кишиневского института
искусств.
- Как вы пришли в Большой театр?
- Петь в Большом театре всегда было моей
мечтой, но тогда это казалось недосягаемым. А первым был Ашхабадский
оперный театр. В 78-м, кажется, году конкурс Глинки проходил
в Ташкенте, там мы познакомились с солистом этого театра,
который сказал: «Ребята, приезжайте к нам, такой репертуар
– можно работать, а теноров и сопрано как раз не хватает».
Мы поехали, прослушались, нас сразу взяли. Была мечта окрепнуть,
«окрылиться», набрать репертуар.
В 85-м году, когда я поступала в Большой
театр, у меня за плечами было уже семь лет работы на сцене,
а со мной рядом было очень молодые певцы, которые только закончили
консерваторию, но консерваторию – Московскую. Им казалось,
что они - готовые певцы для Большого театра. С таким апломбом,
с таким высокомерием, а их не берут: «Вам бы поехать на периферию
- напеть репертуар, окрепнуть, набраться опыта, мастерства…»
В тот год прошли двое – я и Дима Харитонов. Главный дирижер
Юрий Иванович Симонов сказал мне: «Вы – уже сложившаяся певица,
но, к сожалению, вакантных мест солистов нет, мы можем предложить
только стажерскую группу, если вы согласитесь, или поезжайте
назад в Ашхабад, освободится место – мы вас пригласим». Я
двумя руками схватилась за возможность остаться: пока дойдет
до Ашхабада телеграмма – вакантное место займут. Юрий Иванович
сказал, что очень рад такому моему решению, и с 85-го года
я на сцене Большого театра.
- Что изменилось с тех пор?
- Очень многое. Не секрет, что профессия
артиста - и оперного, и драматического – очень зависима и
от дирижера, от режиссера. Перед приходом в театр я разговаривала
с главным дирижером, и Юрий Иванович сказал мне много лестных
слов. Я уехала окрыленная, и 1 октября должна была явиться
на работу в Большой театр. Но за это время главного дирижера
убрали, и я была в смятении, что же теперь делать. С другой
стороны, он же не один меня отбирал, комиссия…
С той поры руководство театра стало меняться
очень часто: упразднили должность главного дирижера, восстановили…
Я считаю, что все это не лучшим образом влияет на творческий
процесс. Приходит дирижер, какое-то время работает, появляются
новые постановки, через год-два, от силы три, на пост главного
дирижера ставят другого музыканта, и почему-то потихонечку
уходят спектакли, поставленные только что. Где «Фауст» - оперный
шлягер на все времена, «Русалка» - народная драма, очень любимая,
«Игрок»? Не идет прекрасный спектакль «Трубадур», очень редко
– «Бал-маскарад». С той поры, как я пришла, уже не говоря
о старшем поколении, которое вообще не принимает то, что сейчас
происходит, многое изменилось не в лучшую сторону для меня.
- С чего вы начинали в Большом театре?
- Для меня переводным спектаклем в труппу
была «Хованщина», я пела Эмму. Я пришла в театр, Симонова
не было, и ком против меня покатился, покатился… Тогда еще
в силе были наши корифеи – Милашкина, Образцова, Атлантов,
Архипова – и, по моему мнению, они не очень-то старались талантливую
голосистую молодежь брать на сцену. Давали дорогу молодым?
Да никогда… Наоборот, брали сереньких на сцену, чтобы на их
фоне еще дольше выглядеть прекрасно, будучи пенсионерами.
- Сейчас не так?
- То же самое. И это навсегда… У меня
была готова партия Чио-Чио-сан, опера шла на сцене Большого
театра, и мне хотелось перейти из стажерской группы в труппу
именно с ней: мне казалось, я спою, и все увидят, какая я
прекрасная певица. Но я осталась без поддержки, в театре все
решала коллегия, в которую входили ведущие певцы, и мне добрые
люди подсказали: «Вы споете прекрасно эту партию, но вам скажут,
что вы не артистка, плохо двигаетесь на сцене. Многое уже
против вас, и вам лучше соглашаться на все, что они предложат,
и осваивать другой репертуар». Марк Эрмлер предложил спеть
Эмму в «Хованщине», и благодаря этой партии меня взяли в театр
– так я не мешала ведущим солисткам. Потом тот же Эрмлер поручил
мне выучить Ярославну в «Князе Игоре», при Апександре Николаевиче
Лазареве с 87-м году я спела Татьяну в «Евгении Онегине»,
Милитрису в «Сказке о царе Салтане», Войславу («Млада»), Иоанну
(«Орлеанская дева») и другие партии.
- Как складываются отношения с партнерами
на сцене? С кем удобно работать?
- Для меня на сцене нет неудобных партнеров.
Даже если что-то не так, стараюсь это как-то сгладить. Помню,
еще в Ашхабаде я пела «Алеко», сцена Земфиры с молодым цыганом.
Он объясняется в любви, при этом смотрит на меня совершенно
пустыми испуганными глазами. Ну и что? Я пою свое, стараюсь
выражать любовь и с любовью смотреть на партнера – играть
свою роль. Иногда, конечно, встречаются такие партнеры – может
быть, они озабочены своим вокалом в первую очередь. Но я,
когда выхожу на сцену, своим образом живу. Так что у меня
проблемы партнера нет.
- А проблема дирижера?
|
