- Проблема дирижера есть и всегда была.
И раньше, и сейчас дирижер говорит: «Эта исполнительница мне
нравится, а эта – нет». Дело вкуса. Раньше еще члены коллегии
высказывали свое мнение, могли спорить. Мне педагог всегда
говорила: «Выходишь на сцену – постарайся подороже себя продать».
Наша, актеров, задача – выйти, чтобы понравиться дирижеру,
который возьмет тебя в свой спектакль. Скоро будет прослушивание
на «Макбета» - буду петь, только если буду соответствующим
образом готова, на 101 процент. У дирижера, режиссера всегда
есть право и возможность выбора.
- «Макбет» будет нашей постановкой или арендованной,
как «Сила судьбы»?
- Думаю, что взятой напрокат. Отношение
к такой практике – пятьдесят на пятьдесят. С одной стороны,
это все-таки Большой театр, с другой – и у певцов, и у театра
появляется возможность обогатить свой репертуар, познакомить
с ним наших слушателей. Сейчас есть слух, что театр собирается
сделать свои декорации для «Адриенны Лекуврер», и спектакль
будет в репертуаре.
- С кем из режиссеров вам удобнее всего
работать?
- Со всеми работать непросто. Большинство
моих ролей в Большом театре – в постановках Покровского. Покровский,
конечно, гениальный режиссер, для Большого театра – целая
эпоха. Но многие ведущие солисты были возмущены тем, как он
с ними обращался. Наверное, он таким образом разжигал их,
хотел лучше раскрыть, но это какую-то грань переходило, и
воспринималось ими как грубость.
Не могу сказать, что у меня все было
гладко с режиссерами. Прекрасно работалось с Масленниковым
и Панковым, вводившими меня в «Евгения Онегина». А когда была
постановка «Фауста», я не смогла работать со Штейном, приглашенным
из Белоруссии – не получилось наладить контакт. Уже после
премьеры я ввелась в рабочем порядке. То же самое с «Турандот»:
приехала режиссер, увидела одну-вторую, остальные – не нужны.
Она уезжает, спектакль идет, петь надо… Ты посещаешь все репетиции:
сидишь, все смотришь, и в рабочем порядке вводишься. В постановку
Тителя «Игрока» Прокофьева я тоже ввелась после премьеры,
тем не менее, Бабуленька у меня получилась прекрасная…
- Кого из композиторов вам хотелось бы спеть?
- Очень хочется попробовать себя в операх
Вагнера, и есть кое-какие наметки: в конце следующего сезона
собираются ставить «Летучего голландца»…
- Из солистов Большого театра, с кем удалось
поговорить, вы – первая, кто хочет петь Вагнера.
- Мне очень давно говорили, что надо
попробовать и должно очень хорошо получиться. Так в голове
и засело. Для одного из прослушиваний я готовила арию Елизаветы
из «Тангейзера». Выучила на немецком языке, и было такое удовольствие
петь – я помню свое состояние. Сейчас смотрю и слушаю «Макбета»
Верди, но как-таки у него все похоже, а хочется чего-нибудь
нового.
- А белькантовый репертуар? «Любовный напиток»,
например.
- Нет, это уже не то. И по опыту, и по
мастерству. Лирика – это для более молодых, начинающих. После
того, как начинаешь мечтать о Вагнере, замахиваешься на Турандот,
после «Орлеанской девы» и «Пиковой дамы» Чайковского – нужно
ли возвращаться. Плохо петь не имеет смысла, а чтобы петь
бельканто, необходимо отстраниться от этих партий, не петь
их, заниматься только лирикой. Когда все шло параллельно,
для меня лирическая партия Татьяны в «Онегине» всегда была
лекарством для голоса: если получаются все нюансы, которые
хочу выразить, значит, голос в порядке, драматические партии
не навредили.
- Оперы должны исполняться на языке оригинала?
- Жизнь не стоит на месте. Лет десять
назад я бы сказала: нет. В 85-м году на первом туре прослушивания
я пела ни много ни мало каватину Леди Макбет из «Макбета»
Верди. И хорошо, что она была у меня выучена на русском языке,
потому что Симонов говорил: «Вы прослушиваетесь в русский
театр – почему вы должны петь на иностранном языке?». А сейчас
я понимаю, что оперу надо петь только на языке оригинала,
хоть, может быть, наши слушатели к этому и не совсем подготовлены.
Но есть титры, можно прочитать. Сегодня наши солисты поют
на сцене Большого театра, а через день то же самое в театрах
за границей. Я никогда не забуду, как Атлантов, Образцова
приезжали с гастролей и должны были петь «Паяцев» на русском
языке – бедные, путались: им нужно было судорожно вспоминать
русский текст. Когда я начинала в Ашхабадском театре, «Евгений
Онегин» был переведен на туркменский язык. И в Киеве на украинский,
хотя в таком варианте для нас он звучит смешно. Когда не знаешь
языка, трудно, но ведь и в мире наши оперы поют на русском.
Другое дело, что наши итальянский и французский – с «рязанским
акцентом».
- Что бы хотелось вернуть в репертуар Большого?
- Из моих партий – «Русалку», «Фауста».
Как ни странно, я очень люблю Февронию: текст настолько успокаивает
душу, и музыка потрясающая, и постановка роскошная. Какие
слова, обращенные к Богу, она поет – они сами из тебя идут.
- Сколько спектаклей в сезон вы поете?
- Я не считала, хотя с тем, что раньше,
не сравнить – больше пели, что ли… Сейчас составы известны
на полгода вперед, и в этом году в феврале мой сезон уже закончен.
А было так, что певец не знал, занят ли на следующей неделе.
- Есть ли какие-то сверхзадачи?
- Есть естественное желание подольше
петь, и петь хорошо, и справляться с репертуаром. Браться
за более сложные партии, и чтобы они получались. Это требует
колоссального труда – надо следить и за внешним видом, и чтобы
голос был в порядке, звучал и радовал слушателей.
|
