С кем хотелось бы поработать… Так конкретно трудно сказать. Сейчас очень много молодых дирижеров. Мне не важно имя. Главное, чтобы человек был талантлив, и мне было интересно с ним работать. А имя, я считаю, делают телевидение и газеты. Да, для послужного списка и биографии тебе нужны конкретные имена, но запоминается итог – в конечном счете, мы делаем одно дело.

- Вы пели во многих постановках. Кто-то ставит классику, кто-то ставит модерн, кто-то комбинирует. Есть ли какой-то режиссер, в чьих спектаклях вы чувствуете себя как рыба в воде?

- На постановке «Силы судьбы» на фестивале в Савонлинне я работала с очень известным режиссером из Швейцарии, работающим только со звездами, Майклом Хампе. Он предлагал свои варианты и поначалу настаивал, но когда у меня логично получалось сделать как-то по-своему, ему очень нравилось. Он даже поднимался на сцену, становился на колени: «А ну-ка, мне очень интересно посмотреть в твои глаза… Все, мне больше ничего не надо, я верю, не нужны мои мизансцены, это должно быть именно так».

Я пела леди Макбет в «Макбете» Верди в Америке. На эту партию было два состава – я и певица из Уэльса. Режиссер не позволял присутствовать на чужих репетициях, потому что волей-неволей начинаешь копировать друг друга, чего он не хотел допустить: мы были совершенно разными по темпераменту, по внутреннему содержанию: я – более темпераментная, а Сюзан, она постарше, делала леди Макбет более мягкую, выдержанную, «строгих форм». Режиссер не знал, какая лучше, и на меня поставил одну леди Макбет, на нее – совершенно другую.

Приходилось участвовать и в модерновых постановках. Ту же леди Макбет я пела в Швейцарии... У меня было огромное очень красивое платье со шлейфом, босые ноги. В последней арии я должна была подняться по клавиатуре рояля без двух передних ножек, не смотря на нее, до самого конца, развернуться и, спускаясь, начинать петь. Это, конечно, очень сложно, но было так интересно… Потом появилась фотография, такая страшная, я подумала «Какой кошмар...», но сейчас понимаю, что глаза и выражение лица – все как надо. Такая модерновая постановка, все с ног на голову поставлено, но было очень интересно. Имитация пожара театра, какие-то банки-склянки, я в этом мусоре нахожусь…

В Манхайме я пела лежа на кровати, которая находилась в дальнем углу сцены. Очень сложно, потому что не видишь дирижера – смотришь в потолок. Потом с кровати нужно было спрыгивать, кувыркаясь до самой авансцены как бы невзначай, и петь при этом.

- Это не издевательство над классикой?

- Я исхожу из того, что если это логично, если это убедительно, то почему бы и нет.

- Какой репертуар для вас предпочтителен?

- Бытует мнение и на Западе, и может быть здесь, что я вердиевская певица. Но я не хочу себя делить – вот итальянский репертуар, вот русский. Я прежде всего русская певица, живу в России, у меня семья в России. Исполняя русский репертуар, я получаю наслаждение абсолютно наравне с итальянским.

- А немецкий – Вагнер, Штраус?

- С немецким мне не приходилось работать – пела только отдельные сцены из «Лоэнгрина».

- Не предлагают, или сами боитесь?

- Мне говорят, что голос под Вагнера подходит. Предложат – попробую. Я считаю, что Вагнера надо петь певице, которая сделала какую-то карьеру, потому что начинающим это очень опасно: можно остаться без ничего.

Пение – это такое дело… тут без головы никак нельзя. Я не могу понять певцов, которые говорят: «Вот, меня заставили…» Что значит заставили? Я понимаю, какие-то деньги всегда нужны, но вспоминаю гениальную фразу Галины Писаренко: «Леночка, надо уметь отказываться». Бывает такое состояние, когда не знаешь, что выбрать.

У меня недавно был случай. Я никогда в жизни не пела партию Мими. Принято считать, что Мими более лиричная, образ такой… Я телячьи нежности как-то не очень люблю… А тут я пела Тоску в Королевской опере «Ля Мане» в Бельгии, на спектакле присутствовал артистический директор театра из Барселоны, и он меня пригласил на Мими. Это было очень неожиданно, в моем представлении Мими – это Френи, и все. Когда я уже приехала на контракт, старикашечка-итальянец, суфлер, который повидал вообще всех певцов на своем веку, говорит: «Боже, наконец-то настоящий голос для Мими». В партии, действительно, в начале – лирическая часть, а потом есть, где попеть. Так что вот как бывает - надо все-таки попробовать.

- Вы в Большом театре с 94-го года, за это время многое изменилось, часть спектаклей снималось с репертуара. Без чего, на ваш взгляд, Большой не может жить?

- Я считаю, что зря сняли «Травиату», хотя я в ней и не была занята. Любой более-менее солидный театр, а тем более первый театр России, «Травиату» просто обязан иметь в репертуаре. Как можно было снимать «Аиду»? Я понимаю, нет певцов, теноров – надо приглашать. «Дон Карлос», «Риголетто» - обязаны просто идти. Это оперы, без которых ни один театр не может существовать.

«Русалка» - неплохая опера, совершенно спокойно имеет право на существование. Все спрашивали: почему же она не утонула… Но сейчас уже не ставят так, уходим от этого: что ж, речку делать, топиться? Все же условно.

К сожалению, сравнивают: раньше, та же «Аида», был Нил, Амнерис плыла, чуть ли ни крокодилы по сцене лазили. Все понятно, люди приходят в театр, чтобы увидеть то, что они не видят в жизни, зарядиться приятными эмоциями. Но сейчас совершенно другое направление, на Западе говорят, что сейчас век режиссуры: важен не только голос сам по себе, но чтобы все было в комплексе, чтобы голос отвечал сценическим данным, и ты могла делать все, что планирует режиссер, хотя бы по возможности.