Большой театр был моим первым и самым сильным впечатлением в жизни, связанным с театром. Я хорошо помню, как папа впервые повел меня на "Снегурочку". Помню все эти приготовления: как уже за неделю я сильно волновалась - ведь я была еще совсем маленькой девочкой. Даже само слово "Большой", "я иду в Большой" - значило так много. Мне так хотелось быть нарядной, ведь я заранее знала, что это будет праздник. Папа все время говорил: Большой - это праздник. Он сам прекрасно пел и великолепно знал весь оперный репертуар Большого. Его отношение к Большому было как к некоему святому месту, как к храму, как к чему-то, что находится над нашей жизнью. Это как прикосновение к чему-то Божественному. Именно с таким настроем я и попала впервые в Большой театр, и это особое состояние удержалось на долгие годы.

С тех пор для меня поход в Большой театр - всегда событие, всегда праздник. И даже, когда приходя туда, я раздражаюсь, даже, когда мне кажется, что что-то утрачено, меня все равно не покидает это особое состояние, исходящее то ли от самого театра, то ли от впечатлений детства, то ли от праздничности этих лож, этого бархата, этой люстры, которая всегда поражала. Ведь в свое время я, бывало, сиживала и на четвертом, и на пятом ярусах, и на барьерах в ложах, когда мне удавалось пробиться на спектакли.

С годами мои привязанности менялись: я все меньше и меньше слушала оперы, потому что голоса, к сожалению, были уже не те, и в какое-то время я даже стала балетоманкой, не пропуская ни одного балетного спектакля. Кажется, что в шестидесятые-семидесятые годы я видела все, что шло в Большом театре, все спектакли с Улановой, с Плисецкой, с Катей Максимовой и Володей Васильевым. Недавно, встретив их на декабрьских вечерах на концерте Кисина, сказала: "Володя, я вспоминаю, как заплакала, когда вы вышли в "Щелкунчике". Я заплакала от чуда искусства, от одного этого вашего выхода".

Я до сих пор помню каждый момент, связанный со спектаклями, которые посещала не раз: и как мы доставали билеты, и как сидели на этих барьерчиках. И на этом празднике мы были как короли, потому что мы были в Большом.

Я думаю, что Большой - это понятие. Ведь Большой не потому, что рядом Малый, и он меньше, а потому что Большой - этот храм искусства, в который мы идем с заведомым ощущением чего-то светлого. К сожалению, в какой-то степени это утрачено. Может быть, потому, что Большой немножко одряхлел: старые постановки, старые декорации. Чем-то веет из бабушкиных сундуков: это рутина, повторы, невозможность вырваться из паутины, которая покрыла многие спектакли Большого. И дело не в том, что Большой должен ставить какие-то модерновые спектакли или андеграунд. Большой - это классика, это наш живой музей, но он ни в коем случае не должен превращаться в "живой труп".

И все-таки - удивительная вещь: как-то во время конференции меня пригласили на "Евгения Онегина", и я подумала: "Я так давно не была в Большом, так давно не слушала оперу, что, может, стоит пойти и посмотреть". Взяла с собой внука. Он в первый раз слушал "Евгения Онегина". Старый спектакль со старыми декорациями, с не очень хорошими голосами, и все равно у него возникло то самое ощущение. Он был в восторге и аплодировал этим декорациям. Что-то такое опять произошло, что-то похожее на ностальгию.

Или совсем недавно, когда я была в Бетховенском зале, у меня опять возникло это удивительное состояние: мы просто проходили в гардероб через бельэтаж, и я опять почувствовала благолепие. Когда-нибудь, я думаю, настанет момент, что в Большой как "в оперу" снова будут надевать бальные платья, меха и драгоценности, и это будет особенный выход.

Большой должен вернуть свое звание, точнее, не звание, а состояние храма искусства. Все эти дрязги, сплетни должны остаться позади. Большому сейчас необходим руководитель подобный Гергиеву, который вложил бы в это не только талант, но еще и личную энергетику. Большому необходим король, который даст этому царству новую жизнь.

Ведь он живой - Большой, и в нем все-все происходит. Когда я недавно смотрела на сцене Большого спектакль Мариинского "Спящая красавица" - старый спектакль, реконструированный абсолютно без "купюр" так, как он смотрелся сто лет назад, - я почувствовала, что стены, ложи, поразительная аура Большого театра придали даже этому спектаклю, который сам по себе был хорош, особую торжественность и особый подъем.

Я сейчас думаю, только бы ничего не изменили в Большом во время ремонта. Он должен остаться таким: со своим красным бархатом, своим занавесом, со всем тем, что сейчас немодно. Большой, вообще, не должен быть модным. Он должен быть вечным: вчера, сегодня, завтра, послезавтра. Он должен сохранять свою постоянную линию, свои спектакли, на которые люди приезжают из других стран и городов. Потому что только в Большом такой "Князь Игорь", такой "Борис Годунов", такая "Жизель". Есть вечные вещи для Большого. Меняются актеры: одни стареют, другие приходят, но должны оставаться спектакли, которые и есть Большой театр.

Меня никак не упрекнешь в национальных идеях, но мне кажется, что прежде всего это русская сцена, и кому, как ни Большому театру, необходимо поддерживать репертуар русской оперы и русского балета. Это театр оперы, театр балета Российского. Своего рода Императорский театр. И для этого вовсе не нужен император. Просто надо осознавать, что это Театр, который есть олицетворение, лицо государства Российского, и не надо этого бояться.