Балет в России больше чем балет, как,
впрочем, и опера. Появление в суровой, снежной стране такого
великолепного сооружения, которым является Большой театр,
было несомненным шествием Европы, продвижением европейской
культуры и цивилизации в заснеженных глубинах полуазиатских
пространств. Балет стал символом европейской цивилизации,
европейской культуры, изящества, тонкости душевной или телесной,
если хотите.
Но дело в том, что никогда Большой театр
не существовал в зоне безопасности. Он всегда был окружен
морем варварства, и всегда было странное, подспудное желание
его уничтожить.
Достаточно хотя бы вспомнить, что пережил
Большой театр после 17-го года, когда уже было принято, фактически,
правительственное решение, и Ленин был полон решимости уничтожить
Большой театр. Каким чудом он все-таки сохранился и уцелел?
Вероятно, надо воздать Луначарскому, который проявил неслыханную,
прямо-таки иезуитскую изворотливость, чтобы переубедить этих
фанатиков, вдолбив в их сознание, что Большой театр - революционный,
плясать там будут что-нибудь агитационное и революционное,
и от этого будет польза революции. Одним словом, Большой театр
сохранился. Что самое поразительное, ничего революционного
и коммунистического в его стенах так и не прижилось. Все эти
постановки были: "Красные маки" и прочее. Но все
это, конечно, никто не запомнил, не это пользовалось успехом.
Большой, все равно, оставался символом великой европейской
дворянской культуры.
Если когда-то он начинался балетом "Сильфида",
то потом знаковыми стали, конечно, балет Чайковского "Лебединое
озеро" и балет Адана "Жизель". Это два знаковых
балета, и они тоже были важны не сами по себе, хотя разные
постановки затанцевали уже до такой степени, что они перестали
быть произведениями искусства. Они стали эмблемами, своего
рода, знаками. Может быть, совершенно не случайно, что в 91-м
году, уже во время следующего, опять же, коммунистического
путча, прокручивался постоянно балет "Лебединое озеро".
В этом было что-то судьбоносное, что-то очень странное, как
будто завершение какого-то цикла.
И снова, у Большого театра настал период,
когда над ним нависла опасность гибели. Теперь уже никто не
хотел его уничтожать. Просто он перестал быть символом государственности,
перестал быть нужным, и, фактически на глазах, он превращался
в груду развалин. Внутри он так и превратился: если заглянуть
за кулисы - то, что там творится, просто чудовищно.
А сейчас мы снова присутствуем как бы
при его возрождении: он возрождается как птица феникс из пепла.
Он снова становится символом культуры, цивилизации и неразрушимости
в самых хаотичных и в самых варварских обстоятельствах. Так
что, конечно, Большой театр больше самого себя. Он очень важен,
он значим как весть о том, что жива культура, жива цивилизация
на этих безграничных евроазиатских пространствах.
Ноябрь 2001 г., Москва.
|
