Издательство "Слово / SLOVO"  готовит к изданию новую книгу выдающегося оперного режиссера современности Бориса Александровича Покровского "Что, для чего и как?"  

Борис Александрович Покровский
Что, для чего и как?

Новая книга выдающегося оперного режиссера современности Бориса Александровича Покровского уникальна и по жанру, и по форме. Она «срежиссирована» и разыграна, как пьеса, а не как монолог. В живую речь автора, врываются голоса других «действующих лиц» — коллег, учеников, родных: — Геннадия Рождественского и Евгения Светланова, Галины Вишневской и Марка Эрмлера, Ирины Масленниковой и Аллы Покровской, Валерия Левенталя, Дмитрия Бертмана и других. Это книга размышлений о сути профессии режиссера и о ее месте в синтетическом искусстве музыкального театра.

Читателя ждет увлекательный и темпераментный рассказ Б.А.Покровского о его собственных постановках и о творческих секретах многих других мастеров искусства.

«Что, для чего и как?» — это еще и книга воспоминаний о встречах с композиторами, режиссерами, музыкантами, артистами, художниками — со Станиславским и Мейерхольдом, Стравинским и Прокофьевым, Рихтером и Улановой, Товстоноговым и Охлопковым, Козловском и Лемешевым и другими.

И еще это повествование о долгой жизни, полной событий грустных и радостных, о которых Покровский умеет рассказывать с тонким и мудрым юмором.

В книге более 600 иллюстраций — фотографии, большинство из которых взято из архивов, уникальные режиссерские автографы, зарисовки мизансцен и др.

Отрывок из главы «Большой театр»

У меня складывается такое впечатление, что Большой театр — это немножко фантастический театр. Объяснить я это не могу, и спорить со мной бессмысленно. Большой театр — это чудо. Я любил, когда никого не было в зрительном зале, сидеть и любоваться сценой. Как-то раз я сижу, ко мне подходит знаменитый художник Федоровский и говорит: «Ну что, любуешься сценой». — «Да, можешь себе представить». Я как раз недавно был в Ла Скала, в Гранд-опера, в Метрополитен-опера, у меня были гастроли, сцены везде хорошие. Но в Большом театре что-то другое, все как будто то же самое, а что-то другое. Федоровский мне сказал: «А ты знаешь, другой такой сцены, наверное, нет, потому что здесь есть одно визуальное чудо, сейчас я тебе его покажу». Он попросил принести из бутафорского цеха ящик, поставить точно в центре. Все разошлись, никого на сцене нет.

Мы сидим, смотрим на этот ящик и молчим, долго промолчали. Он меня спросил: «Теперь ты понял?». И я понял, хотя что именно понял — объяснить не мог. Вещь, поставленная на сцене Большого театра, становится образом. Это фантастика. Значит, и человек, стоящий на сцене, он объясним как образ, а не просто как Иван Иванович Иванов. Образы не только визуальные, но и действенные, потому что я уже вижу, что на этом стуле кто-то сидел — может быть, Наполеон, а может быть, Хлестаков, может быть, кто-то на него сел, упал и сломал ногу, а может, кто-то объяснился в любви.

Под воздействием этой сцены, этого волшебного пространства я начинаю фантазировать.

Сейчас очень часто говорят, что хорошо бы при ремонте, который предстоит Большому театру, сохранить акустику. Акустика — она или есть, или ее нет, так же как или родился Пушкин, или не родился, и ничего уже не сделаешь. Это второе чудо на сцене Большого театра.

Когда я первый раз пришел на свою первую репетицию в Большом театре, то все очень знаменитые народные артисты встали, приветствуя меня как режиссера. Это было для них естественно, а с меня это сразу сбило всякий страх перед ними. Я понял, что могу пожать им руку, после этого я стал их другом. Они мне были нужнее, чем я им, потому что я тогда не был человеком известным, они меня делали таким. Они любили меня, ко многим я приходил домой на чашку чая.

Когда я проходил мимо квартиры Мелик-Пашаева (мы жили в одном доме), он звал меня зайти, говорил, есть привезенное из Грузии сухое вино. Мы купались в нашей дружбе, поэтому моя творческая деятельность в Большом театре была в общем-то очень красивой.

Алла Покровская

У отца очень много смешных историй про Большой театр, о том времени, когда он был молодым и только пришел в театр. Самосуд заставил его репетировать с Михайловым, который пел Гремина. Он рассказывает, как его потрясло, что на вопрос к певцу, а можно вас попросить положить руку на подлокотник кресла, Михайлов вставал, кланялся и говорил: «Как прикажете», садился и клал руку. «А можно вас попросить чуть-чуть развернуться». — «Как прикажете», — и ритуал повторялся. Такие были взаимоотношения в Императорском театре. Папа очень любил певцов того поколения, его мама про них рассказывала.

Оперу Великая дружба поставили только потому, что от нас требовали непременно оперу на советскую тему. Это ошибка. Ставили мы долго, с большим трудом, начинал ставить Баратов, он тогда был главным режиссером театра. На все репетиции приходили представители из ЦК партии. Эти люди со Старой площади все время искали что-то подозрительное, что могло бы не понравиться Сталину. Они требовали то одного, то другого. Главного героя исполнял грузинский артист, замечательный певец Гамрекели. Это красавец мужчина, брюнет с усами, великолепный голос. «Критики» сказали, что он никак не годится, нельзя ли найти какого-нибудь блондина или сделать хотя бы парик блондина. Представителям Старой площади казалось, что так Сталину больше понравится. Нужно сказать, что Сталин обладал довольно хорошей культурой. И этого чувства культуры побаивались эти деятели, которые культурой не владели, они не разбирались, что может понравиться, а что не может понравиться. Действительно Сталину не понравился спектакль От всего сердца, который я поставил, там в стиле Старой площади разрабатывалась тема «Сталин и колхоз». Ему это, по-моему, претило, на мой взгляд, он был человек со вкусом, поэтому раскритиковал и этот спектакль. Мы подумали и решили, что пусть лучше главным действующим лицом Великой дружбы будет не Сталин, а Киров.

Состоялся показ спектакля для Сталина и для членов ЦК партии. Они сидели в ложе, а зрительный зал был наполнен сотрудниками райкомов, обкомов. На спектакле была страшная тишина, все чего-то ждали и чего-то боялись. Спектакль прошел изумительно, я обалдел, как можно в такой страшной атмосфере преодолеть себя и провести спектакль на высоком не только профессиональном, но и эмоциональном градусе. После спектакля Сталин появился в ложе, то есть он вылез из ложи совсем почти в зрительный зал, с ним все остальные, и с протянутыми руками Сталин изо всей силы аплодировал исполнителям. Мы подумали, что успех есть, и немножко успокоились. Но нас предупредили, что на другое утро мы должны быть на Старой площади.

На Старой площади нас встретил Жданов, начал беседу. Вчера товарищ Сталин очень горячо аплодировал спектаклю, но вы все должны знать, что он аплодировал не опере, а нашему замечательному театру, нашим замечательным артистам и нашей великой культуре. Таким образом, было оценено, так сказать, качество исполнения, но что касается произведения и его музыки, то тут есть возражения. И эти возражения так разрослись, что развалили в большой степени нашу музыкальную культуру. Тут попало и Прокофьеву, и Шостаковичу, и Шебалину, был полный разгром в газетах, во всех учреждениях проводили заседания и обвиняли создателей этой оперы в нелюбви к народному искусству и ко всему, что любит русский народ, в том, что зачеркнули наследие Римского-Корсакова, Мусоргского, Глинки, заменили подлинные русские традиции чертовщиной формализма. Конечно, и в Большом театре было созвано совещание, на которое были вызваны не только все артисты Большого театра, но и сотрудники других театров. Нас должны были критиковать. Меня как постановщика Великой дружбы и Мелик-Пашаева как дирижера. Естественно, разгром был полный, кричали со всех сторон, махали руками, ну, в общем, нас надо было сжечь на костре. Мы правонарушители, мы пошли против народа, против искусства, против Большого театра, который показывает всегда образцы русской классики…

Пока мы с Мелик-Пашаевым слушали все это, к нам подбежала Ольга Васильевна Лепешинская, женщина очень умная и добрая, и шепнула нам: «Ребята, я вам советую: обливайте себя грязью побольше, так критикуйте, чтобы некуда было больше вылить грязи. Вылейте всю грязь на себя сами». Мы смекнули, в чем дело. Тогда ведь было очень модно заниматься не столько критикой, сколько самокритикой, и мы начали себя критиковать. Мелик-Пашаев говорил, что он ужасный музыкант, что он плохо учился, что он не любит замечательных композиторов, что он бездарность, что ему надо идти сейчас учиться в школу. Я говорил о том, что я вообще случайно попал в Большой театр, и виноваты все артисты Большого театра, которые меня признали. Все кричали: «Правильно! Никуда не годятся ни Мелик-Пашаев, ни Покровский, надо их гнать, и все» — и т. д. и т. п. Потом кто-то кричал, что мы не забудем никогда, что ты, Покровский, поставил в прошлом году Войну и мир Прокофьева. А я действительно поставил ее в Ленинграде, я был первым постановщиком этой гениальной оперы, более того, я получил за эту постановку Сталинскую премию, и тем не менее кто-то кричал, что Покровский и Прокофьева пропагандирует. Все кричали: «Долой!» И начался страшный шум, невозможно было вытерпеть эти визги и крики. Причем там присутствовали умные, культурные и просто очень талантливые люди, которые любили и меня, и Мелик-Пашаева.

После того как мы себя облили сверху донизу грязью, все продолжали кричать. А когда кончилось совещание, то председатель сказал, что очень жалко, что ни Покровский, ни Мелик-Пашаев не осознали своей ошибки и не сочли возможным себя критиковать. Из этого я и Мелик-Пашаев поняли, что то, что мы говорили, просто никто не слышал и не слушал. После этого собрания я понял, что абсолютно убит, что меня нет на свете, я уничтожен, растерзан, я сидел в уголке и не знал, что мне делать, куда бежать. Домой, покончить жизнь самоубийством? Я был в страшном отчаянии. В это время ко мне подошла одна молодая женщина, сотрудница театра, мы все ее звали Милочка, она бесцеремонно постучала меня по плечу и говорит: «Борис Александрович, не забудьте, у вас в семь тридцать репетиция Аиды. Вишневская, Милашкина и Архипова будут на репетиции». И ушла. Когда я узнал, что у меня через тридцать минут репетиция Аиды, было такое ощущение, что на меня вылили ведро святой воды. Я встал и пошел в репетиционный зал, а там меня ждали Вишневская, Архипова, Милашкина, тенор, баритон, все ждали меня репетировать. Они пришли на репетицию заранее, как полагалось тогда в Большом театре, и я стал с ними репетировать. Боже ты мой, куда улетела вся эта чушь собачья, эти обвинения в формализме, это представление с участием Сталина, аплодисменты театру, этот разговор о том, что Прокофьев не годится, что Шостакович не годится! Репетиция Аиды умыла меня навеки и сохранила от дурацких и ничем не оправданных обвинений…